Чтение онлайн

Артём пошёл вдоль стола с бланками. Голицын расписался первым, на крупную сумму и таким росчерком, будто оставлял не цифру, а автограф для потомков. Я почти не сомневался, что дома, в Бастионе, он этот росчерк репетировал перед зеркалом. Посадник расписался сразу за Голицыным. Он свято верил, что москвич не должен быть первым решительно ни в чём. Мальцов-старший пошептался с братом, дождался кивка и только тогда поднялся к Артёму. Дальше пошло само собой: Горчаков, Волков, Добромыслов, следом ивановцы. Золотарёв тянул до предпоследнего и вписал меньше, чем мог бы, но подпись всё же поставил. А Демидов вывел подпись последним, размашисто; пряча перьевую ручку во внутренний карман.

Когда зал опустел и слуги принялись составлять кресла, в кулуарах меня перехватили двое.

Ковров и Трубецкой подошли вместе, и по тому, как они держались, я понял, что разговор у них заготовлен заранее и поделён на роли. Я отослал последнего секретаря и кивнул им продолжать.

Начал Ковров. Собранный, поджарый, без барственной обрюзглости, он и слова подбирал так же — без лишнего жира и с дальним прицелом. Я сразу понял, что говорить он будет не первое, что просится на язык, а то, что заранее продумал.

— Прохор Игнатьевич, жаловаться я не стану, жалующийся князь скучен и бесполезен, — произнёс он, и в самой этой оговорке уже пряталась половина его замысла. — Я приехал показать вам то, что разглядел в Нижнем, когда встречался там с другими правителями. Слушал я не про цены на пшеницу, а как о вас говорят за спиной, и говорят, надо отдать им должное, неглупо. Ругать ваши порядки в лоб никто не станет, на этих порядках половина того зала кормится. Они нашли место потоньше. Рассуждают примерно так: «Вот князь Ковров, по титулу нам ровня, а ходит под другим князем, под рукой; стало быть, и сам Платонов — князь, как все мы, только хвативший лишку». Унижают будто бы меня с Игорем Павловичем, а метят в вас. Мы для них даже не предмет насмешки, а рычаг.

Я слушал и отмечал работу. Ковров не ныл и не клянчил. Он переложил собственную занозу в мою ладонь и подал так, будто печётся не о своём звании, а о моём деле. Кто завёл этот разговор, сомнений не осталось: завёл его Ковров, а Трубецкого прихватил для веса и для той искренности, которой самому ему недоставало. Умение повернуть собственный интерес моей пользой, не покривив душой, дорогого стоит.

Второй князь подхватил тише, и видно было, что ему это даётся тяжелее, чем Коврову.

— … князь под князем, — закончил он свой монолог. — Стыдно, Прохор Игнатьевич, хоть и по существу верно.

Я переводил взгляд с одного на другого и спросил напрямик:

— И что вы предлагаете?

Они переглянулись. Трубецкой повёл подбородком в сторону Коврова, мол, ты более складно излагаешь. Тот не заставил себя упрашивать.

— Всё упирается в одно слово, Прохор Игнатьевич, в ваш титул, — сказал он, понизив голос. — Нынче «князь» это потолок. Над князем нет никого, кроме царя, а царя на этих землях нет уже четыре столетия. Оттого «князь под князем» и царапает слух: чудится, будто один равный служит другому.

Он выдержал паузу и зашёл с другого края.

— А ведь так было не всегда. При единой державе, той, что распалась в Смуту, между царём и князем стояла ещё одна ступень, и звалась она Великим князем. Под его рукой сидели князья поменьше и стыда в том не видели, потому что так был положен порядок. Титул этот никто не отменял указом. Он просто угас вместе с империей, когда носить его стало некому. Поднимите его из забвения, Прохор Игнатьевич, и «князь под князем» обернётся не унижением, а порядком, понятным всякому с детства. Вы, простите за прямоту, давно не просто князь, вы лишь зовётесь по старой мерке. И пока вас зовут по-старому, остальные могут делать вид, что вы им ровня. Стоит назвать вещи как есть, и выйдет, что служим мы не удачливому соседу, а государю, какого ни у одного из тех остряков нет и не предвидится. И заметьте, Прохор Игнатьевич: вам это слово развязывает руки не меньше нашего. Соседа можно перерасти, и тогда вы для них всего лишь зарвавшийся выскочка. А государя не перерастёшь, на него и смотрят иначе, снизу вверх, по самому заведённому испокон веков порядку

Вот оно. Иосиф Андреевич не побоялся назвать старинный титул вслух и выложил его передо мной, как козырь на стол. Наследники придумали его уже после меня, надстраивая собранную мной державу, а с распадом его забыли вместе со всем прочим. Теперь по этой же ступеньке мне предлагали лезть обратно наверх. Забавно…

Я молчал, вертя в голове сказанное и так, и эдак. Они были правы дважды.

Первое лежало на поверхности. Перемена ранга и вправду решала то, что стесняло их обоих. В неё упирались чужие насмешки, об неё спотыкались мои же князья, не зная, как себя подать на чужом мероприятии. Титул Великого князя этот разрыв снимал.

Второе было важнее, и касалось оно не их, а меня. Я давно перерос своё звание, и разрыв между тем, чем я располагаю, и тем, как зовусь, был не пустяком и не вопросом самолюбия. Это была слабость, и слабость опасная. Пока я зовусь всего лишь князем, для любого соседа я ровня, которого можно переиграть или стравить с другим таким же. Сила, не названная по имени, выглядит захваченной не по праву, а раз не по праву, то её позволено и оспорить. Имя, отставшее от силы, оставляет шов, в который рано или поздно ударят. Корона Великого князя этот шов заваривала наглухо. Не украшение для тщеславия, а рабочий инструмент, такой же, как меч или полная казна.

Я отчётливо видел и цену. Великий князь — это вслух названная цель. До сих пор я расширялся, не называя свою конечную цель. Присоединял земли либо в процессе отражения чужих нападений, либо союзным договором, и многим было удобно делать вид, будто ничего не происходит. Назовись я Великим князем, и притворству конец. Голицын насторожится: Покров и без того лежит у самой Москвы. Вадбольский в своей Астрахани взбесится, вспомнив базальтового дракона за окном. Юсупов получит новый довод в свою обойму и пустит его в эфир прежде, чем высохнут чернила. Всякий, кто ждёт повода крикнуть о «новом завоевателе», этот повод получит.

И всё же свою миссию, я определил ещё в тот день, когда впервые открыл глаза в этом теле. Прятать цель за скромным званием значило врать и другим, и самому себе, а врать себе я давно отвык. Для титула Царя время и впрямь не пришло, рановато. Великий князь годится в самый раз. Девиз рода Платоновых, в чьё тело меня забросило, гласил, что власть куётся волей, и в кои-то веки эти слова не расходились с тем, что я знал о власти ещё в прежней жизни.

— Кто ещё думает, как вы? — спросил я.

— Тюфякин, — отозвался Трубецкой, и в голосе у него прорезалась надежда. — Суздаль под вами давно, ему такая перемена только в радость. А из ваших недоброжелателей кто противится сейчас, тот будет противиться и завтра, с новой короной вы или без неё. Лишнего врага вы себе не наживёте.

Сомнительное утверждение, но я готов был заплатить эту цену.

Кивнув, проговорил им то, что для меня стояло выше их выгоды.

— Когда это случится, провозглашать себя сам я не стану, — сказал я твёрдо.