Чтение онлайн

Тварь, залёгшая в подобную яму, за месяц обрастёт илом и ракушкой, сольётся с грунтом и затаится. Ударит ночью: поднимется из темноты к днищу баржи, облепит борта, стащит под воду зазевавшегося матроса прежде, чем тот наберёт воздух для крика. Ни тела, ни следа. Останется пустое судно, прибитое течением к отмели, да семья на берегу, которой даже нечего опускать в землю.

Цифры подпирали худшие подозрения. Тринадцать судов за полтора года, причём не рыбацких мелких лодчонок, а грузовых стругов и барж. Причём четыре из них пришлись на два последних месяца. Кривая лезла вверх, и лезла круче, чем потери от любого сухопутного гнезда в его сводках. Брат ведь предупреждал. В тот самый день, когда вешал на него единое командование Стрельцами. «Кто отслеживает, ползёт ли зараза на другие реки? — спросил он тогда. — Правильно. Никто». Девять обернулись тринадцатью. Старший, чёрт бы его побрал, по обыкновению угадал раньше времени.

«Раз научились одному, научатся и другому», — обронил он брату, не придав словам особого веса. Слова вышли пророчеством. И напророчил он, получается, в первую очередь на беду самому себе.

Теперь Водяные караулили добычу из глубины, будто из засады, и это переворачивало всё, что он знал о Бездушных в воде. Значит, Тот-кто-за-Гранью выучился. Или умел всегда, да прежде не находил смысла. Весь вопрос упирался в одно: разгадает ли Синеус новую повадку раньше, чем сущность по ту сторону изобретёт следующую. За прошедшую тысячу лет у врага имелось достаточно времени на любые каверзы. И мелькнуло у барона неуместная мысль в лучших традициях его чёрного юмора: где-то там, за Гранью, Бздыхи прилежно ходят на курсы по плаванию и сдают зачёты, исправно переползая с одной ступени на другую, а он, Синеус, узнаёт о чужих успехах последним, по числу пустых лодок, прибитых течением к отмелям.

Совещание он созвал через день и не по закрытой связи, а вживую. Ему нужны были их лица.

Командиры съехались в тренировочный лагерь под Муромом без особой охоты. Синеус обвёл взглядом стол и по одним лицам прикинул, кто из них чего стоит.

Костромич Златоусов развалился напротив первым и принялся оглаживать пышный ус с таким видом, будто одним своим присутствием уже делал всем одолжение. Жилистый, длиннолицый, он и рта не раскрыл, а барон наперёд знал, что тот не рад его видеть. Ярославича Дьякова Синеус слушал бы вполуха при любом раскладе. Грузный, румяный, с лицом завсегдатая трактиров, остёр тот был лишь на язык, а собственное мнение придерживал ровно до минуты, пока его не выскажет Огнев, и оттого вечно говорил вторым. Сухопарый Терентьев из Мурома уже навис над картой и впился в неё глазами. Этот приехал работать.

С капитаном Вафиным выходило хуже всего. Суздалец кивал на каждое слово, поддакивал, улыбался, и Синеус давно раскусил цену такому усердию: не крик и не спор, а тихий саботаж сонной готовностью соглашаться со всем подряд. Майор Веремеев держался ровно наоборот и за весь сбор не проронил ни звука. Невысокий и коренастый, с дочерна обветренным лицом, воевода Гаврилова Посада молча прикидывал что-то про себя.

Полковник Огнев занял край стола последним. Седой, давно перешагнувший полсотни, он сжал кружку с крепким чаем, и замер. Слов от нео барон не ждал: этот привык отвечать делом. А двое новичков из Покрова и Коврова, без году неделя в корпусе, жались к дальнему концу стола и явно мечтали сделаться в этот час невидимыми.

Карту Синеус выложил на середину стола и дал ей полежать.

— Рыбинское море, — произнёс он, постукивая по голубому пятну незажжённой сигаретой, которую вертел в пальцах с начала разговора. — Вот откуда всё идёт. Водяные расползаются от него вниз по Волге, и расползаются всё шире. Суда пропадают одно за другим, экипажей не находят. Тварь, что тысячу лет назад тонула в любой луже, нынче бьёт из-под воды и осваивает реки прямо на глазах. Это и есть наша забота. С ней я вас и собрал разбираться.

Златоусов хмыкнул и подался вперёд.

— У меня, господин барон, три свежих гнезда на суше, — выговорил он ровным, заранее уставшим голосом. — Их чистить надо сейчас, пока они не срослись в одно. А вы предлагаете ради этого оторвать от реального дела бойцов ради рыбацких баек про водяных чертей.

— Пропавшие суда — горе для семей, тут я не спорю, — мягче вставил Дьяков, разводя ладонями. — Однако это не стратегическая угроза. Это убытки судовладельцев да страховщиков. Гнездо на суше снимется в поход, выпьет всю деревню за ночь и расплодится. А корабль тонет тихо, поодиночке. Разница есть.

Синеус спорить не стал. Спорить с чувствами было пустой тратой, а доводов, которые трогали этих двоих, у него не водилось. Он отложил сигарету, вынул из планшета единственный листок и развернул его так, чтобы цифры легли перед обоими.

— Байки, — повторил он, постучав ногтем по строке. — Тринадцать судов. Четыре за два последних месяца. Ни единого тела. Когда рыбак привирает, Денис Поликарпович, он хвастается двадцатикилограммовой щукой, а не исчезает с командой и грузом. Гляньте на даты. Раньше тонули раз в квартал, теперь раз в две недели. Какая ж это байка? Это кривая на графике, и она ползёт вверх.

Златоусов посмотрел на цифры так, будто надеялся, что от пристального взгляда они станут менее убедительными. Цифры не поддались. Возразить с ходу ему было нечем.

— Допустим, можем и подождать, — продолжил барон, и в голосе прорезалась тяжёлая усмешка. — Ещё десяток кораблей, и статистика выйдет совсем убедительная, никто и спорить не сунется. Беда лишь в том, что дело не в кораблях. По всем старым записям, какие я поднял, Бездушные воду обходили стороной, тонули в ней и дохли. Теперь не тонут. Выучились, обжились. Завтра выучатся нападать из колодцев. Кто из вас, господа, поедет в деревню растолковывать бабам, отчего из колодца, откуда их матери черпали, вдруг полезла голодная тварь?

За столом сделалось тихо. Златоусов хмыкать перестал.

Холодный этот подсчёт допустимых потерь и злил Синеуса сильнее всего. Двое сидели и прикидывали, стратегическая ли потеря десяток утопших мужиков или потеря терпимая, из тех, что списывают в графу убытков и забывают к ужину. Он так не умел. Никакой графы убытков для него не существовало, были мёртвые моряки и осиротевшие на берегу дети, и этого с лихвой хватало, чтобы поднять людей по тревоге. Где политик высчитывал бы ресурс, барон брал ход прямой и незамысловатый: прийти и заслонить собой. На кон он мог бросить одно — только что заработанный, ещё горячий авторитет. Бросил, не раздумывая.

— Я созвал вас не уговаривать, — сказал Синеус, выпрямляясь, и голос его потерял всякую мягкость, прозвенев как булат. — И не демагогию разводить. Вы здесь, чтобы услышать приказ. Князь поручил мне разобраться с Бездушными, Рыбинское море — их рассадник, и мы его уничтожим. Начинаем с разведки. Лодок я с вас не требую. Это уже моя забота. Плавсредства и матросов возьму из армейского резерва, право на это у меня есть. С вас потребуются люди, детали пришлю позже. Сроки и точки сбора дам к концу недели. У кого дела поважнее тонущих рыбаков, пусть подаст мне в руки рапорт на увольнение, и я его непременно уважу.

Командиры молчали, и Синеус видел, как меняется в их глазах его собственный облик. Прежде он держался ровнее, добродушнее, отшучивался даже на колкости. Сегодня он очертил им грань, заходить за которую не позволит, и рубеж этот они учуяли, как чует собака настроение хозяина.

Подобрался первым Огнев. Старый полковник поставил на стол кружку с чаем, расправил плечи и кивнул коротко, веско, как кивал, должно быть, тридцать лет назад, принимая боевой приказ от командира, которого уважал. Готовность барона положить тяжело нажитую репутацию ради чужих рыбацких деревень сказала ветерану больше любой выкладки, и понял он это раньше прочих. Следом, помедлив, склонили голову Веремеев и Дьяков. Что-то утвердительное промямлил Вафин и два офицера из новеньких. Последним, проворчав что-то под нос, уступил и Златоусов.