Чтение онлайн

Причину я придержал при себе. Им довольно было приказа.

Землю берут силой и силой держат. С титулом этот приём не работает: он живёт лишь до тех пор, пока его признают другие. Назовёшься королём, и шипастая корона слетит с тебя, едва ты замолчишь, потому что держалась на одном твоём слове. Хватать титул, как провинцию, не за что. Владеть им можно только одним способом: вынудить остальных его поднести и признать.

Правитель, вынужденный короновать себя сам, тем самым расписывается, что короновать его некому, что власть его неполна и эфемерна. Тот, кто по-настоящему правит всеми в комнате, за венцом не тянется. Венец несут к нему, просто потому что иной кандидатуры даже не существует.

И последнее: правители, водружающие мне на голову корону, становятся прикованы к своему решению. От своей работы они уже отречься не смогут. Та же привязка, что я только что накинул на Демидова: сделай человека соучастником твоего возвышения, и он уже не сможет от тебя отречься, потому что ему припомнят каждый шаг. Самоданный титул не обязывает никого; титул, поднесённый вассалами, обязывает защищать его каждого из них. Голый расчёт, а не тщеславие.

— Великим князем меня сделаете вы, — припечатал я. — Своей волей, своими руками и при свидетелях. Не я надеваю на себя венец, вы его подносите.

Ковров уловил моё согласие раньше, чем я успел договорить, и не выдал радости ничем, кроме короткой искры в глазах, которую тут же притушил, как человек, давно приучивший себя выигрывать молча. Трубецкой выдохнул так, будто с плеч у него сняли гору.

Радоваться вместе с ними я не стал. Я думал о том, что только что переступил черту, к которой шёл с первого дня в этом теле, и что обратной дороги отсюда уже не будет. Знать им об этом было незачем.

Усадьба Ракитное встречала вечер так, как встречала его тридцать лет кряду, заведённым порядком. В большой столовой горели свечи в изящных подсвечниках, на длинном столе ровными рядами стояло столовое серебро, и лакеи разносили блюда бесшумно, ступая так, чтобы не скрипнула ни единая половица.

Во главе стола восседал белгородский князь Юсупов Николай Борисович, грузный мужчина под пятьдесят, с тяжёлыми веками и неторопливыми движениями медведя. По правую руку от него — княгиня Светлана Анфимовна, безупречная хозяйка большого дома, с прямой спиной и мягкой улыбкой, отточенной за прошедшие годы до полной неотличимости от настоящей. Дальше за столом расположился Пётр, взрослый сын и наследник, а также двое младших детей, тихих не по возрасту.

Картина была образцовая. Процветающее дворянское гнездо, благообразный хозяин во главе семьи, домашний уют старинного поместья.

И всё-таки что-то в этом доме ощущалось неправильным, хотя ни один гость не сумел бы сразу ткнуть пальцем, что именно.

Прислуга была слишком тиха. Эта тишина шла не от выучки, а от привычки не привлекать к себе внимания. Подавая княгине соус, молоденькая служанка вжалась спиной в простенок, когда хозяин потянулся за солонкой, и стиснула передник так, что побелели костяшки. Светлана читала мужа не глазами и не словами. Она ловила его настроение по шагам в коридоре перед ужином, по тому, резко или мягко он поставил трость у стены, по одной интонации первой фразы за столом. Сегодня трость встала мягко, и княгиня позволила плечам опуститься на полпальца, не больше. За долгую жизнь она выучила этот дом, как постигают чужой язык, от которого зависит твоё выживание. Лишнего слова за ужином она не обронила и детей приучила к той же скупости.

Юсупов ел не спеша и думал о своём.

Думал он о реформе, затеянной этим владимирским выскочкой, и думал с тем ровным раздражением, какое вызывает чужая неуместная наглость. Какой-то молодой князь, без году неделя в большой политике, вздумал дать волю тому, что должно работать и молчать. То, что вслух о «воле» Платонов пока не обмолвился, Юсупова не обманывало ни на грош. Он давно разгадал этого мальчишку. Радикальный реформатор-либерал, из той самой породы вертлявых недоумков, каких в прежние годы вешал князь Веретинский, светлой ему памяти. Беспардонный разрушитель устоев. Завёлся, как короед, в добром, веками сложенном дереве Содружества и точит его изнутри, тихо, незаметно, под разговоры о пользе и доходах.

Княгиня осведомилась, не подать ли мужу ещё бокал вина. Юсупов качнул головой, и она тут же сделала знак лакею убрать графин.

Конюх, заглянувший в столовую доложить о доставленном в поместье новом призовом скакуне, поклонился низко, в пояс. На скуле у него наливался свежий синяк, по форме похожий на след от трости. Юсупов скользнул по нему взглядом, не задерживаясь, как скользят по исправному предмету обстановки, и конюх, пятясь, исчез за дверью.

Над буфетом, в простенке между окон, темнел в потускневшей раме портрет, на который Юсупов давно приучился не задерживать взгляд. Предок. Архимагистр, тот самый, на ком держалась половина родовых преданий: как он в Смуту, вместе с Архимагистром Кучумовичей и каким-то босоногим эвенкийским шаманом вышел против Абсолюта, как уничтожить тварь не сумели и заперли её, заплатив собственными жизнями. Тысячи незнакомых никчёмных людей за тысячи километров остались тогда жить, так и не узнав, кому обязаны.

Взгляд Юсупова задел портрет и соскользнул, но под кожей уже шевельнулась тонкая заноза. Не любил он эту историю ровно за то, чем род привык гордиться. Предок отдал жизнь за ничтожную голытьбу, которую и в глаза не видел. Сам Николай Борисович даже не перешёл бы ради такого дорогу.

Мысль кольнула и тут же была придавлена, как давят всё неприятное, не позволяя проникнуть глубже. Князь не стал на ней задерживаться. Она была ему смутно противна, потому что задевала что-то, чего он себе не объяснял, и оттого он от неё попросту отвернулся, как отворачиваются от сквозняка. Доедая, он вернулся к реформе, и размышлять о реформе оказалось удобнее, чем о портрете, потому что в ней не было ничего, что требовало бы от него ответа перед собой.

Своего уклада Юсупов не оправдывал. Оправдывать было не перед кем и не за что. Поля родили, мельницы мололи, завод варил сахар, дорога возила, рынки многих княжеств закупали товар. Люди трудились, дом работал как часы, и всё это держалось одной лишь его рукой. Платоновская затея была для него не вызовом совести, а чужой глупостью, которую и обсуждать-то всерьёз было ниже его достоинства.

Младший сын потянулся за хлебом раньше старших и замер, поймав короткий неодобрительный взгляд отца. Пётр через стол резко одёрнул брата, скопировав взгляд отца, с показной строгостью, какую перенимают, ещё не понимая её смысл до конца. Мальчик выпрямился, сложил руки на коленях и просидел так до конца трапезы, переняв у старшего и осанку, и каменное выражение лица.

Юсупов проводил эту сценку глазами без всякого чувства. Растёт хозяин, отметил он про себя с тусклым одобрением, не давая себе труда вникнуть, что именно из мальчишки растёт. Светлана смотрела на сыновей и держала застывшую улыбку. В коридоре тикали высокие дедовские часы. За окном на усадьбу опускался тихий августовский вечер, и эта тишина напоминала неподвижный омут.

Единую карту угроз барон Пожарский свёл ещё летом, когда впервые посадил разрозненные сводки полков на общую сетку и получил то, чего не держал перед глазами ни один штаб Содружества. С тех пор она жила своей жизнью. Барон подклеивал к ней по краям новые листы, перечёркивал отмершее, переставлял флажки гнёзд вслед за датами нападений; каждое княжество, упавшее под руку брата, добавляло к полотну лишнюю сотню километров границы, которую теперь стерегли его люди. Который день подряд он, он анализировал карту заново — выискивал в ней то, чего там быть не должно.

И в начале сентября отыскал. Голубая волжская жила, которую прежде он помечал вполсилы, за лето набрякла крестиками сгинувших судов и поползла вверх по течению, к Рыбинскому морю. Палец сам собой замер на этом разливе. Вода перестала быть преградой, и мысль эта не давала барону покоя третьи сутки.

Для гнезда Рыбинское море подходило почти идеально, и чем дольше Синеус разглядывал его контур, тем меньше ему это нравилось. Солидных размеров море, разлившееся на десятки километров, средняя глубина метров в шесть, а над затопленными руслами — до тридцати. Дно вязкое, забитое топляком, валунами и корягами с той поры, когда здесь ещё в древности стояли деревни, позже снесённые особенно разрушительным паводком.