Империя грез
Шрифт:
– Что же, надеюсь, до встречи, – проговорила ведьма и снова весело засмеялась. Он хотел что-то сказать ей, но вдруг понял, что она начала стремительно уменьшаться, превращаясь в точку, мелкую, словно древесный жучок, а мир вокруг этой точки стал вязко тянутся вперед, будто горячий клей. Он почувствовал, что падает, куда-то, где совсем не было дна. Со стороны могло показаться, что Рэйва ударили обухом по голове. Потомок Ворона в одной мгновение боком упал на деревянный настил на снегу, медленно закрыв закатившиеся темные глаза.
– Надеюсь, ты справишься, Рейвен из Рейна, – протянула она задумчиво. Медленно начинало темнеть. – Теперь, пожалуй, немного развлечемся, что бы скоротать темное время дня.
Ведьма вынула из ножен родовой нож Рейва из гладкого и нерушимого камня и с удивлением его осмотрела.
– Какая интересная и древняя игрушка. Никогда не думала, что увижу вживую "Черный талдарин". Итак! – она подошла вплотную к брату Авентинусу, который продолжал неподвижно сидеть под каркасом из жердей, спиной к зимнему костру и глядеть пустыми как у мертвой рыбы глазами в еще более полную пустоту перед собой. Ведьма продолжала говорить сама с собой, по очень старой привычке человека, который слишком долго был один в кромешной тьме. Ее слишком долго держали в темнице, в сырой и холодной темноте и полном одиночестве и только звук собственного голоса не давал ей сойти с ума, а возможно именно он убивал ее разум еще сильней, делая из нее настоящее чудовище. Он говорила сама с собой так, будто ее слышали сотни людей, внимая каждому ее слову, будто драгоценности, которая поистине не имела цены. При этом она говорила так, будто ее вообще никто не могу теперь слышать.
– Именно такие, как ты, определили однажды мою судьбу. Люди, одетые в рясы священников, сделали меня бессердечной ведьмой, поклоняющейся Тьме. Показали мне, что такое боль и настоящее страдание, переступив через которые, я обрела великую силу. И сила – это единственное, за что я вам благодарна по-настоящему. За все прочее я поклялась мстить вам, пока буду жива. Изводить вас с лица этого мира, как изводят отраву, которая его разъедает. За все, что вы со мной сделали когда-то. За глухую тишину, тьму и отчаяние холодной каменной темницы. За дыбу, на которую меня вешали бесчисленное количество раз. За каленое железо, которое вы бесконечно прикладывали к моей коже. За ледяную воду, в которой меня топили живьем. За содранные до мяса ногти, которыми я скребла лед, пытаясь глотнуть хоть каплю воздуха в темноте колодезной проруби. За каждую сломанную мне кость, за каждый удар плетью. За скрип моих зубов, которые от нестерпимой боли крошились как стекло. За все это я уничтожу все ваше поганое братство, которое жрало мясо, пило вино и смеялось, отпуская грязные шутки, пока пьяная солдатня безжалостно насиловала мое покалеченное тело. Все вы будете мучатся вечно и смерть каждого из вас будет казаться желанным избавлением, которое к вам никогда уже не придет. – Она села на колени прямо перед ним, воткнув лезвие ножа в снег. – Теперь я свободна от плена и я начинаю свой темный крестовый поход. Я была ни в чем не повинна, только вам и вашему светлому Богу было на это плевать. Ты один из них, священник, имени которого я не знаю и не желаю знать. Ты несешь в себе слово Бога, который оставил меня, когда за мной пришли такие как ты. Я хочу, чтобы ты знал, что я собираюсь с тобой сделать. Я прокляну тебя, отметив твое тело печатью "Перфемиратус". Нигде и никогда тебе не будет покоя, потому что от этого колдовства ты теперь никогда не сможешь умереть. Твой дух не покинет тело, его не примут в аду и в раю его теперь не примут тем более. Ты навсегда останешься в этом теле, даже когда оно начнет заживо гнить, принося тебе немыслимый стыд и страдания. Тебя никогда не пустят ни в один дом, потому что все будут знать, что ты проклят и будут бояться заразится этим от тебя. От твоего имени навсегда отвернется удача. Даже если ты будешь погребен под огромным каменным обвалом, ты сохранишь возможность мыслить, голод и жажду, которые нельзя будет ничем утолить. Так будет даже если тебя сожгут и ты станешь пеплом. Пепел этот не примет ни один ветер. Даже если тебя закопают в землю на ужин червям, ты будешь чувствовать каждое бесконечное мгновение этого. Радуйся, теперь ты бессмертный, разве не этого ты хотел в дар за свои светлые и праведные труды? Я приду с этим в дом к каждому из вас, лживые служители обманчивой веры. В каждый храм, помеченный крестом Перворожденного Света. За секрет страшного проклятья "Перфемиратус" я продала душу дьяволу. И после всего, что со мной было, я не жалею об этом.
Она разжала правую руку и на ладони у нее оказалась горстка серого, как зола, порошка. Нейрис поднесла его к лицу брата Авентинуса, который, кажется, начал медленно понимать, что именно сейчас произойдет, и, что было сил, дунула на него, сжав тонкие губы в кольцо. Тугая едкая струя мелкого пепла ударила священника по глазам и мигом забилась в узкие ноздри. Остатки порошка она растерла ему о лицо, затем медленно и с явным удовольствием перерезала веревки на руках служителя Предвечного культа.
– А теперь беги. Беги как можно скорее и как можно дальше отсюда. Потому что очень скоро я пущу по твоим следам тварей, которые намного страшней Химер, которых ты недавно увидел.
Глава 13. Стальной ворон. Маркус открыл глаза. Вокруг по-прежнему было светло и очень холодно. Он все еще лежал спиной на снегу, залитый собственной кровью вперемешку с кровью чернокнижницы и омерзительных Химер, будто кусок вареного мяса с густым красным соусом. Одежда на нем от всего перенесенного будто состарилась на несколько десятков лет, и сам он вместе с ней постарел душевно на совершенно неопределенный, почти нечеловеческий, срок. Снег вокруг него таял, словно Маркус был раскаленным поленом, которое бросили на высокий сугроб. Сам он от жара вымок до нитки, будто несколько мгновений назад провалился под тонкий озерный лед по самую макушку. Рядом с ним на холодном камне сидел крупный ворон и точил длинный клюв о твердую рубленую грань, как нож о скрипучее правило. Это больше напоминало наваждение или морок, который насылают на людей при помощи отравы или колдовства. Во-первых, птица была по-настоящему огромной, каким лесной ворон никак не мог быть. А во-вторых, он был серого, почти стального, как глиняный кирпич, цвета, и непонятно куда делся привычный для этой птицы угольно-черный цвет. Что-то было не так. Маркус чувствовал себя, как человек, потерянный во времени и забывший очень важный для себя вещий сон. Он вдруг понял, что руки и ноги по-прежнему подчиняются ему, как и прежде до нападения на него адского ребенка и демонов, сделанных из тьмы. Харагрим осторожно коснулся своего правого бока, в месте, куда ударило его рычавшее чудовище из Преисподней черными ножами своих длинных когтей. И в этот самый миг он вспомнил вдруг все, что с ним случилось после того, как демоница вцепилась в него уцелевшей рукой, прыгнув ему на плечи, будто снежный кот с высокого дерева. Воспоминания ударили его как два тонких клинка, вошедшие ему точно в виски с обеих сторон. Откуда-то Маркус вдруг увидел, что в том непроглядном мраке, что шел прямо на них, будто стремясь заживо сожрать его и маленькую посланницу ада, был ничем иным, как его возлюбленной Рейнариди-Дейриш. Эта мысль доставила ему восторг такой силы, будто он только что в одиночку выиграл решающую битву в войне за книгу Предвечного против несметного языческого полчища. Он даже забыл на миг о том, что прямо сейчас ему, скорее всего, свернут шею и встреча с той, которую он любил больше всего, что можно было вообразить, скорее всего, уже не состоится. Бьянка, увидев перед собой огромную волну чистой и первородной Тьмы, вышедшей из леса и возвышавшуюся над ней словно гора, которая казалось вот-вот рухнет сверху и не оставит от нее даже мокрого места, замерла в некоем подобии благоговейного восторга. Ее хватка на горле Маркуса ослабла и она, кажется, вообще на время забыла про боль в почти оторванной руке, и о том, зачем именно она пришла сюда и привела жутких и покорных ее воле чудовищ. Но спустя еще мгновение, ее странные разноцветные глаза усмотрели во мраке перед ней нечто такое, что заставило ее круглое лицо вытянуться от ужаса. Ее кожа и без того бледная вообще потеряла какой-либо цвет, а глаза приобрели отблеск старого стекла. Она вскочила на ноги, отперевшись на здоровую руку и продолжая неотрывно смотреть перед собой, начала отступать назад, в неописуемом страхе мотая головой, будучи не способна поверить в то, что видела сейчас в темном всепожирающем вихре. – Нет! – прошептала она, сначала одними губами. Затем она как всегда почти мгновенно перешла на резкий нечеловеческий крик. – Только не это. Не-е-е-е-ет!!!!! Маркусу показалось, что от этого крика у него в голове что-то с натугой лопнуло, однако он был отравлен ядом демона и потому все вокруг было не таким, каким должно было быть, в том числе и он сам. Бьянка повернулась и бросилась сломя голову вперед и вверх не разбирая дороги туда, откуда появилась в этом месте с вязанкой хвороста, преградив дорогу мастеру клинков. Она продолжала кричать, спотыкаясь о сучья и камни под ногами, всхлипывая и прижимая искалеченную руку. Она прыгнула вперед головой в пустоту и исчезла в густом морозном воздухе, как проигравшийся в карты солдат, уходя от расплаты выпрыгнувший в закрытое окно таверны. Маркус улыбнулся, подумав, что умер, и за ним из ада пришла она, чтобы забрать его с собой. В этом не было ничего удивительного. Где же еще ему быть, кроме как не там. Он за свою жизнь прервал бесчисленное количество жизней и уже давно понимал, что не все они заслуживали смерти от его руки. И от чьей бы то ни было вообще. Он видел Тьму и в ней ее и это было самым важным теперь. Самым желанным для него все эти долгие годы, полные пустоты и поиска ответа, которого не существовало. На вопрос, которого не должно было быть. Внезапно все стихло само. Он продолжал лежать на спине, не в силах даже шелохнуться. Он пропотел так, что одежда вымокла насквозь и от него на морозе шел пар будто от чана горячей воды на льду. Яд медленно и неукротимо убивал его тело, прожорливо перемалывая все несокрушимое здоровье, каким обладал харагрим с самого своего рождения. Она с влажным хрустом шла по снегу прямо к нему. От прежнего в ее виде теперь остались лишь живые карие глаза, да и то, лишь потому, что она сама этого хотела в данное мгновение. Серое очертание девушки, лишенной тела и при этом четко повторявшей все формы, самой соблазнительной фигуры какую было способно вообразить себе человеческое сознание. Ее голову венчало что-то острое, состоявшее из пик или шипов, как жуткая корона, вросшая в голову, словно уродливое дерево. У нее теперь не было кожи и одежда или даже намек на нее были так же ей совершенно не нужны. Все ее тело состояло из сотен тысяч клинков, которые были плашмя прижаты один к другому и с шуршанием и скрипом терлись один о другой, вызывая благоговение, отвращение и ужас, именно в такой абсолютной последовательности. В ней было видно лишь бесконечное множество острых стальных лезвий, как в жутком механизме; клинки, живущие каждый своей жизнью и при этом все вместе, сохраняя форму женского тела, которое когда-то могло принадлежать человеку. Она не была расплывчатой будто туман. Она была четкой до боли, каждая черта ее тела и лица была столь четкой, что, если пристально всматриваться в ее блик, мигом начинали болеть глаза. Маркус всматривался очень внимательно, словно в простой рисунок, в котором заключался смысл всего мироздания. Она была прекрасна и ужасна одновременно, как это всегда бывает, если видишь могущественного демона в его истинном обличии. Маркус видел ее, но по прежнему не мог пошевелиться, ему начало казаться, что все это очередной кошмарный сон. И в самом деле, как-то уж слишком глупо все это получилось. Слишком уж не по-настоящему. Просьба Сарсэи, ее откровения и слезы. Затем ее губы, доверчивый и страстный взгляд, ее нежная и бархатисто кожа, ее тело, пахнувшее цитрусовым маслом и миндалем сладким как в далеком детстве, которого у Маркуса никогда не было. Ее роскошное тело, которое она отдавала ему с таким желанием, умением и страстью, какое похоже не снилось даже древним богиням любви, соблазнявшим когда-то самого отца создателя неба. Потом странное, почти живое копье в оружейной, дрожавшее в его руке. А затем этот гиблый лес. Ужасные визжащие, хохочущие и рычащие твари. Глупая и безжалостная гибель Вилены, которая так и не успела понять, что именно с ней случилось и с кем она столкнулся по его вине. И демон-девушка с глазами разного цвета будто две луны в прозрачном летнем небе. Нападение Химер, от которых его спасло это странное очень темное копье. Так! Но копье с ним точно было. Оно и сейчас есть, и торчит из ствола дерева прямо перед ним. Он может видеть его. Значит все же все, что случилось с ним это не сон. Пока не сон. Или возможно уже. Она склонилась над ним, сев на оба своих стальных серых колена. Он чувствовал, что она рядом, но совсем не так, как это было прежде. Не так, как он запомнил это в своей прошлой жизни, когда она была еще жива и когда он еще не успел стать бессмертным героем. Это воспоминание было иным, чем то, что сводило его с ума каждый божий день, не давая спать, думать и есть. – Рейна, – он сказал это одними губами. Она положила свою металлическую серую руку на его широкое запястье, сжав свои длинные и острые как ножи пальцы. Он не почувствовал ее прикосновения, ему просто показалось, что на руку его кто-то опять одел кандалы. Точно такие же, как те, в которых он сидел когда-то еще ребенком в сырой клетке, пропитанной чумой, на арене боев между рабами. Он жил в таких кандалах, по счастью, недолго, пока его нынешней отец не забрал его на торгах прямо с арены у задолжавшего ему устроителя боев. В тот день Маркус убил обрывком цепи, прикованной к руке, трех вооруженных взрослых мужчин. – Не трать силы, любимый! У меня очень мало времени! – это был ее голос, такой же живой как и раньше. Такой же любящий и немного печальный. Маркус почему-то пожалел, что однажды совсем разучился плакать. Совершенно некуда было сейчас деть все, что он чувствовал в ее присутствии. Особенно теперь, когда она стала демоном высшей триады. И это было страшней всего, что вообще могло вызвать у него страх. – Что они сделали с тобой, Рейна??? – Со мной все хорошо. Я стала тем, кем всегда хотела стать. Теперь я – Барбело. Дочь Тьмы. И я там, где всегда было мое место.– Это не может… не может быть правдой, – он дышал тяжело, хрипло и со свистом.
– Послушай меня, Маркус. Тебя желает уничтожить Белый Круг. Это люди и демоны, желающие стереть твой мир с лица земли, заставив его расколоться на рай и преисподнюю. Эти люди хотят быть богами и играть другим миром, как огромной кучей оловянных солдат у костра. – Я так много хотел сказать тебе… – Маркус из последних сил старался не потерять сознание. Белые как табачный пепел и запекшиеся кровью губы едва шевелились. – Я больше не смогу защитить тебя, как сделала это сегодня. Возьми то копье, что ты нашел в оружейной своего отца. Это клинок зовут Сайранхайт. Это темный дар из моего мира и он часть меня, моей силы и всего моего нынешнего величия. Он сохранит тебе жизнь, когда все прочее не сможет тебе больше помочь. Ее темные, живые глаза сверкнули на фоне мертвого стального лица, собранного из бесчисленного количества острых ножей. – Сегодня к закату ты встретишься с человеком по имени Джодар-Мэйс. Он раньше был моим наставником в Ордене Тайн. Этому человеку, не смотря на всю возможную Тьму, скрытую в нем, ты можешь доверять всецело, как мне когда-то или как доверяешь себе самому. Он не обманет тебя. Помоги ему спасти этот мир от гибели. Теперь вся надежда только на вас двоих. А мне уже пора уходить. – Прошу, останься! – Маркус испугался вдруг тому, что услышал, и того, что больше никогда не увидит ее. Но тело его было парализовано и поэтому этот страх отразился лишь там, где его никогда не было с самого рождения. В его состарившихся прежде времени светлых серо-зеленых глазах, молодых и полных сил, но вместе с тем принадлежащих несчастному одинокому старику, которому на всей бескрайней земле больше не могло быть и не было приюта. – Я заберу яд, отравивший твое тело с собой. Мы больше никогда не увидимся. Я люблю тебя, но сегодня я отдала тебе свой последний долг. Прощай. Я ухожу туда, где теперь мое место. – Она вдруг поднесла его безвольную руку к своим острым и вместе с тем великолепным и чувственным губам, но вместо того, чтобы поцеловать ее, впилась в нее двумя рядами острых стальных зубов, каждый из которых состоял из бесчисленного множества металлических лезвий и осколков безжизненного серого льда. Маркус вскрикнул и заскрипел зубами, ибо настоящему воину не пристало кричать от боли, какой бы дикой она не была. Другую руку из живой и острой стали она прижала к его боку, порванному когтями Химеры. Какой бы страшной не была эта мука, Маркус вытерпел, не произнеся больше не единого звука. За краткое мгновение все закончилось. Он понял вдруг, что он будто снова обрел себя. Безумно тяжелые веки закрылись сами собой и не было уже никаких человеческих сил противится этому. Погружаясь в небытие, он продолжал слышать ее мягкий голос. – Откажись от того, что задумал. Не вздумай освобождать меня от плена Тьмы. Теперь я там, где должна быть. Я там, где хочу быть и буду всегда. Не вздумай возвращать меня обратно в свой мир. Моя боль это мой выбор. Мое имя Барбело, я – дочь Тьмы. Я – демон высшей триады. Я – выводок Йормунга и это уже нельзя поменять. Спаси свою Сарсэю и пусть она подарит тебе сына и дочь, голубоглазую как она сама. Останься в живых. Живи и будь счастлив рядом с ней. Прощай, моя любовь. Прости меня, если сможешь. Он вздрогнул и открыл глаза. Ворон по-прежнему сидел на камне перед ним и внимательно изучал его одним черным, напоминавшим полированную каменную бусину, глазом. Это был и не ворон вовсе, а птица, которую раньше люди называли Кракбар и все теперь думали, будто их почти уже не осталось на это земле. Маркус сел и коснулся руками лица. Смертельная рана от когтей Химеры зарубцевалась на его теле так, словно кто-то прижег ее каленым железом. Похоже, почти так оно и было. На лапе ворона был шнур, державший твердый маленький сверток промасленной бумаги, которая не боялась огня и воды. На такой бумаге писали письма, которые после ученые птицы несли порой через половину земли. Странный серый ворон принес Маркусу письмо от младшего брата. Сейчас он не мог сказать уверенно, когда именно он увидел его впервые. До того как Кракбар пробудил его своим хриплым и требовательным карканьем, или уже после того как к нему пришла Рейна, спугнув пестроглазую демоницу. Впрочем, теперь особого значения это уже не имело. Вилена! Он вскочил и бросился вперед, где на снегу по-прежнему лежало помятое и растрепанное тело воительницы. Он осторожно склонился над ней, забыв даже думать о послании, которое принесла ему эта странная огромная птица. Он осторожно повернул девушку лицом вверх. Броня на ее теле не давала понять в каком состоянии были ее кости, но после такого удара лежать на животе было ни в коем случае нельзя. Он прикоснулся ледяными пальцами к ее шее. Послушал дыхание и глаза его потемнели как осеннее небо над каменистой землей, где он когда-то родился. Волчица была мертва. Яд Химеры убил ее практически мгновенно. В ее теле не было сил, подобных силам молодого харагрима, дабы они позволили сопротивляется его действию так долго. И даже если бы были, Рейна не стала бы никому помогать просто так, она вряд ли даже способна была заметить, что тут был кто-то еще, кроме него. Достаточно было один раз взглянуть на нее теперь, чтобы понять, что все человеческое стало ей чуждо, равно как и все, что люди привыкли связывать с понятием добра и сострадания. Светлые глаза единственной ученицы Маркуса, носившей имя Вилена-Шаен-Халли, смотрели в серое зимнее небо и в них теперь отражалась лишь смертельная пустота. Она так и не успела ничего предпринять в этой тайной и кажется последней войне этого мира. Она вообще не должна была быть здесь сегодня. Хотя она очень хотела этого. Волчица была не первым близким другом, умершим у Маркуса на руках, но почему-то именно сейчас ему очень хотелось кричать или убить кого-нибудь голыми руками, обрушив на него всю ярость и злобу, которую сейчас совершенно некуда было деть. Для Вилены путь ненависти, гнева и не разделенной любви в этом мире теперь навсегда был окончен. Сейчас она уже была абсолютно свободна и рядом с тем, кто создал ее когда-то, как и весь этот мир в придачу. Рядом с тем, кто по-настоящему любил ее. Какой бы она не была, что бы не сделала при жизни. Для нее все это наконец завершилось. А для мастера клинков, кажется, только теперь по-настоящему началось. Он осторожно закрыл ей глаза и холодными губами коснулся ее чистого бледного лба.– Прости меня, девочка! – прошептал он еле слышно.
Маркус встал с земли и отыскал глазами "Сайранхайт", перемазанный кровью Химер и намертво вбитый в сосну его могучим броском. Харагрим медленно подошел к вековому дереву, глядя прямо перед собой глазами, в которых снова была пустота, которая уже не могла спасти его от всего пережитого. Жало темного копья вышло из дерева с визгливым скрипом. Маркус вырвал копье, зажатое в твердой древесине, со свистом крутанул его в руке и с силой ударил древком в промерзшую землю под ногами. Серый ворон, будто ждавший этого мгновения, плавно свернув крылья, сел ему на правое плечо и снова требовательно закаркал, широко раскрыв острый клюв и выгнув толстую шею.
Он выбежал на лесную опушку рядом с заваленной снегом хижиной охотничьего зимовья, которую сам называл Зимовьем забытых зверей. У дерева копошились существа в черной броне, которых теперь с трудом можно бы было назвать людьми и даже само слово "существа" теперь к ним, пожалуй, тоже не сильно подходило. Один из них согнулся над изувеченным телом Арихани-Кима и будто пытался перегрызть ему горло зубами. Он рычал и хрипел, словно зверь, мотая из стороны в сторону почти лысой головой. Маркус ударил его первым, на полном ходу ногой под ребра, что было сил. Послышался глухой и влажный хруст, броня, разумеется, спасти от такого страшного удара не могла. Харагрим почувствовал, как у противника хрустнули ребра, содрогнулось все нутро, отрываясь от основания, и лопнул позвоночник, рассыпавшись, будто сухая трухлявая палка. Тело подбросило вверх и ударило в дерево прямо перед ним. Только все было тщетно, одержимого, даже переломанного пополам, этим было не остановить. Все, кто еще стоял на ногах, разом обернулись на мастера клинков, внезапно выросшего посреди их мерзкого кровавого пира. Непроницаемые черные глаза, наполненные древним злом, не ведающим ничего иного, кроме желания уничтожать, убивать и терзать все живое вокруг на мелкие части. Кожа, потерявшая всяческий цвет, черты лица, утерявшие разум и лица, ставшие звериными вместо человеческих. Они разом захрипели с каким-то надрывным и почти скулящим гудением, каждый на свой отвратительный лад, медленно и неуклюже, будто деревянные идолы, они все потянулись к харагриму, поняв, что перед ними образовалась словно из неоткуда свежая и еще живая жертва, пахнущая теплой кровью. Из кривых от ярости ртов хлопьями шла тошнотворная пена, а сизые губы были перепачканы будто едкими чернилами вперемешку с густой маслянистой грязью.
"Сайронхайт" весело звякнул, стремительно срубив своим острием почти все лицо, стоявшему справа от Маркуса, демону в человеческом теле. После, мастер клинков резко со свистом метнул его во второй раз за сегодня, насквозь пробив голову в стальном шлеме бросившемуся на него врагу. От удара брошенного копья тот рухнул на снег мертвый и остолбеневший как бревно, унеся дар Тьмы с собой, перекинув его через свое оскверненное злом тело.
Звонко звякнул меч Хемли Прайма, вылетевший из ножен, и кажется теперь лезвие с именем "Пожиратель Тьмы" теперь было тут как нельзя кстати. Мастер клинков повернулся легко и плавно, будто зашелся вдруг в очень быстром любовном танце, а по снегу поскакала уродливая косматая башка, начисто снесенная с плеч одним безупречным ударом меча. На ногах осталось трое, и все они взревели от ярости, почуяв рядом кровь. Абсолютно не ведая страха и боли, они ринулись вперед, будто глупые хищные рыбы, вытянув скрюченные от ярости руки. Теперь они не сжимали в них никакого оружия, теперь для них в нем отпала всяческая нужда, в них жило теперь первородное зло и желание терзать все живое голыми руками и осколками сломанных в приступе ярости зубов. Харагрим ударил снизу вверх, один из нападавших, почти начисто лишившись ноги, упал, сбив с ног своим весом товарища по несчастью. Третий нападавший получил острием меча в глаз, после чего клинок очертил идеальный полукруг и для полной уверенности снес продырявленную голову с тела уже начавшего падать вперед на колени.
Оставшиеся двое совсем не чувствуя даже отдаленных намеков на страдания от полученных ран, попытались подняться с хрустящего снежного ковра. Первого вставшего на четвереньки Маркус ударил коленом под челюсть, с громким хлопком раскрошив ее на части и напрочь оторвав ему череп от позвонка, а второму одновременно всадил свой меч в голову, что было сил крутанув его по дуге сверху вниз, в последний миг выпустив серебряную рукоять из руки. Тяжелое лезвие "Пожирателя Тьмы", набрав огромную скорость, полетело вперед, и, звякнув, раскроило стальной шлем как яичную скорлупу на голове одержимого, войдя в череп почти до самого основания. Он упал навзничь, забрав засевший в голове клинок с собой на снег, щедро окрасив его своей темной кровью и разжижившимся, как болотная грязь, мозгами. Руки молодого воина остались пустыми и он спокойно осмотрелся по сторонам.
Самый первый одержимый, лицо которого было щедро перепачкано кровью Арихани-Кима, тот самый, которого Маркус в буквальном смысле порвал пополам изнутри пнув его ногой будто бешеного пса, все еще продолжал жить и остервенело ненавидеть все, что теперь видел, слышал и чувствовал. Он полз вперед по снегу, роняя темные хлопья слюны и стараясь любой ценой добраться до ног напавшего на него северянина. Харагрим снял правую перчатку с руки, вынул свой огромный боевой нож и спокойно двинулся ему на встречу. Он наступил тяжелым сапогом на руку бесноватого и резко, с тошнотворным хрустом ударил сверху вниз тонким острием широкого клинка точно в то место, где голова у людей переходит в шею. Спустя несколько коротких мгновений проклятый перестал рычать и дергаться, он окончательно затих, обмякнув на горке рыхлого снега. Маркус чувствовал, что поблизости с ним притаился кто-то еще. Его страх и ненависть можно было уловить при желании вероятно даже из самой деревянной крепости Северного дома, откуда все они пришли сюда утром.