Чтение онлайн

Ганнетт признала, что её поступок двадцатью годами ранее, когда она, переодевшись, пошла в армию, был «несомненным нарушением приличий моего пола», которое «должно было бы изгнать меня из общества, из признания моего собственного пола». Но затем она объяснила, что её охватило безумие патриотизма, «не терпящее никакого контроля», и она «разорвала тиранические путы, державшие мой пол в страхе, и тайно, или исподтишка, ухватилась за возможность, которую обычай и мир, казалось, отрицали как естественную привилегию». В конце концов, однако, она компенсировала своё утверждение свободы и независимости для своего пола признанием того, что надлежащая роль женщины — лепить мужчин и довольствоваться «достойным титулом и похвалой МИСТРЕСС и ЛЕДИ, на наших кухнях и в наших салонах», а также признанием того, что «поле и кабинет — это сферы, отведенные нашим ХОЗЯЕВАМ и нашим ЛОРДАМ». Тем не менее, тот факт, что она путешествовала без сопровождения мужчин и читала лекции для больших аудиторий, стал вдохновляющим наглядным уроком женской самостоятельности. [1281]

Поскольку Революция заставила всех американцев осознать свои права, феминистки не могли не отметить, что Революция не выполнила своих обещаний для женщин. Некоторые, например, писатель Чарльз Брокден Браун в своём романе «Алкуин: Диалог» (1798) и юридический комментатор Сент-Джордж Такер, увидели несоответствие между риторикой Революции и американской практикой. Такер вынужден был признать, что женщин облагали налогом без их согласия, как «иностранцев… детей, не достигших возраста благоразумия, идиотов и сумасшедших». [1282] В течение короткого периода между 1790 и 1807 годами незамужние женщины, обладающие собственностью, воспользовались пунктом конституции Нью-Джерси, который предоставлял право голоса всем свободным жителям, имеющим собственность стоимостью пятьдесят фунтов. По всей видимости, некоторые женщины слишком часто голосовали за кандидатов от федералистов, так как критики стали жаловаться, что женщины слишком робки и уступчивы и слишком зависят от родственников-мужчин, чтобы разумно распорядиться избирательным правом. В 1807 году закон, поддержанный республиканцами, ограничил право голоса белыми гражданами мужского пола, платящими налоги. Немногие женщины в Нью-Джерси, похоже, оплакивали потерю права голоса.

Несмотря на все разговоры о правах женщин, большинство женщин в этот период ещё не стремились голосовать и участвовать в политике. Предложения в журналах того времени о политическом равноправии женщин были немногочисленны, и никто из крупных политических лидеров никогда всерьез не рассматривал возможность прямого участия женщин в политике. «Женщина в политике — это как обезьяна в магазине игрушек», — заявил в 1814 году известный юрист Джеремайя Мейсон, сенатор-федералист от Нью-Гэмпшира. «Она не может принести никакой пользы, а может и навредить». Президент Джефферсон резко пресек любые предположения о возможности назначения женщин на государственные должности: это было «новшество, к которому не готова ни общественность, ни я». [1283] Хотя в этот период обретение женщинами политических прав никогда не было реальной возможностью, были отдельные голоса, готовившие почву для будущего.

Все это продвижение прав и реформ способствовало укреплению гражданского общества, которое помогало удерживать Республику. Но эти конкретные права и реформы не начали бороться с величайшим злом, поразившим американское общество, — рабством.

Величайшей республиканской реформой того периода стало движение против рабства. Конечно, Революция освободила лишь часть из почти полумиллиона рабов, находившихся в колониях в 1776 году, и многие современные историки называют неспособность Революции освободить всех рабов её величайшей неудачей. Но Революция все же добилась многого: она впервые в истории Америки создала культурную атмосферу, которая сделала рабство афроамериканцев отвратительным для многих американцев.

Выступив против рабства так яростно, как никогда прежде, американцы, участвовавшие в революции, освободили десятки тысяч рабов. Но либертарианский и эгалитарный посыл Революции привел к обратным последствиям. Она заставила тех южан, которые предпочли сохранить рабство, опираться на предполагаемые расовые недостатки негров в качестве оправдания института, который до сих пор они считали само собой разумеющимся и никогда не нуждались в оправдании. Движение против рабства, возникшее в результате революции, непреднамеренно породило расизм в Америке.

НАСЛЕДСТВЕННОЕ РАБСТВО — владение одним человеком жизнью и трудом другого человека и его потомства — практически непостижимо для людей, живущих сегодня на Западе, хотя в настоящее время в рабстве находится до двадцати семи миллионов человек в мире. [1284] На самом деле рабство существовало в самых разных культурах на протяжении тысячелетий, в том числе у древних греков и римлян, средневековых корейцев, индейцев Тихоокеанского Северо-Запада и ацтеков доколумбовой эпохи. Донорманнские англичане практиковали рабство, как и викинги, многие этнические группы Африки и ранние исламские арабы; действительно, начиная с 600-х годов мусульмане, возможно, перевезли в течение следующих двенадцати веков столько же африканцев к югу от Сахары в различные части исламского мира, от Испании до Индии, сколько было вывезено в Западное полушарие. [1285]

Однако, как бы ни было распространено рабство в древнем и досовременном мире, включая ранний исламский мир, нигде не было ничего подобного африканскому плантационному рабству, которое развилось в Америке. В период с 1500 года до середины XIX века из Африки в Америку было привезено около одиннадцати или двенадцати миллионов рабов. Процветание европейских колоний в Новом Свете зависело от труда этих миллионов африканских рабов и их порабощенных потомков. Рабство существовало повсюду в Америке, от деревень французской Канады до сахарных плантаций португальской Бразилии.

Рабство в Новом Свете никогда не было монолитным институтом; оно различалось как в пространстве, так и во времени, и рабство в британской Северной Америке резко отличалось от рабства в остальной части Нового Света. В течение XVII и XVIII веков английские материковые колонии импортировали около двухсот тысяч африканских рабов, что составляет небольшой процент от миллионов, которые были привезены в колонии Карибского бассейна и Южной Америки, где смертность была ужасающей. На материковой части Северной Америки преждевременно умирало гораздо меньше рабов. Более того, к концу XVIII века рабы в большинстве английских материковых колоний размножались с той же скоростью, что и белые, уже будучи одними из самых плодовитых людей в западном мире. [1286]

Накануне революции белые североамериканские колонисты владели 460 000 афроамериканских рабов, что составляло примерно пятую часть всего населения. Большинство из них содержалось на Юге. В 1770 году в самой крупной колонии, Виргинии, насчитывалось около 188 000 чернокожих рабов, что составляло чуть более 40% от общего населения колонии в 447 000 человек. В 1770 году в Южной Каролине было самое высокое соотношение афроамериканских рабов к белым — 60%, или 75 000, от общего населения в 124 000 человек. В этих южных колониях рабство лежало в основе экономики. Отношения между хозяином и рабом служили стандартом для всех остальных социальных отношений.

Как и с самого начала XVII века, экономика Юга основывалась на производстве и продаже основных культур — экзотических сельскохозяйственных товаров, имевших особое значение на международных рынках. В каждом из доминирующих рабовладельческих районов Юга — Чесапикском и Лоукантри Южной Каролины — была создана своя собственная основная культура, адаптированная к климату и ландшафту: табак в Чесапике, рис и индиго в Южной Каролине.

Хотя оба основных продукта способствовали развитию плантационного рабского труда, они создали разные виды плантаций и разные системы рабства. Из-за особенностей производства табака плантации в Чесапике, как правило, были гораздо меньше по размеру и имели гораздо меньше рабов, чем плантации в Южной Каролине. Накануне революции менее 30 процентов рабов в Чесапикском регионе жили на плантациях с двадцатью и более рабами. Более трети рабов в Чесапике проживали на небольших плантациях с менее чем десятью рабами. Поскольку табак быстро истощал почву, небольшим плантациям и их рабочей силе в Виргинии приходилось постоянно продвигаться на запад в поисках новых земель, что создавало нестабильность в жизни как рабов, так и хозяев.

Кроме того, табак не всегда ассоциировался с рабским трудом, и многие белые семьи в Чесапике, не владеющие рабами, продолжали выращивать его на протяжении всего XVIII века и далее. Следовательно, рабы в Чесапике жили в мире, окруженном белыми. Ни в одном графстве Виргинии не было большинства чернокожих. Даже в тех графствах Виргинии, где было больше всего рабов, по меньшей мере четверть домохозяйств вообще не владели рабами. [1287]

Рабство в Лоукантри было иным. Более 80% рабов в Южной Каролине жили на крупных плантациях, где было двадцать и более рабов. Лишь незначительная часть — 7% — жила на небольших плантациях, где было менее десяти рабов. В отличие от табака, выращивание риса требовало больших плантаций: две трети плантаций в Южной Каролине превышали пятьсот акров. Производство риса было более трудоемким, чем выращивание табака. Один из наблюдателей Лоукантри в 1775 году отметил, что «труд, необходимый для выращивания [риса], подходит только для рабов, и я думаю, что это самая тяжелая работа, которую я видел». [1288] В отличие от табака, рис не истощает почву, а необходимость попеременно затапливать и осушать рисовые поля приливными водами означала, что плантации Лоукаунтри обязательно располагались вблизи устьев рек. Следовательно, у рабов и их потомков в Южной Каролине было больше шансов оставаться на одной плантации в течение длительного времени, чем в Виргинии. К тому же вокруг них было меньше белых, чем в Чесапике. К 1790 году одиннадцать из восемнадцати сельских приходов каролинской Лоукантри были более чем на 80% чёрными.