Чтение онлайн

Рабство и экономика Юга порождали почтение. Управление богатыми рабовладельцами заграничным сбытом основной культуры, будь то хлопок или табак, не только способствовало укреплению социальной иерархии покровителей и клиентов, но, что более важно, патриархальная система рабства поддерживала эту иерархию. Коммерческие институты, возникавшие на Севере, не имели аналогов в южных штатах. На Юге было меньше турпиков, меньше каналов, меньше банков, меньше корпораций и меньше эмитентов бумажных денег, чем на Севере. Рабство даже оказало обратное влияние на налоговую систему и другую государственную политику Юга. Законодательные органы Юга облагали своих граждан гораздо меньшими налогами и тратили гораздо меньше средств на образование и социальные услуги, чем законодательные органы Севера. «Рабство», как сказал один историк, «оказало глубокое антидемократическое влияние на американскую политику». Плантаторы Юга не могли допустить, чтобы большинство нерабовладельцев в их штатах стало бременем для их особого «вида собственности», и они использовали своё непропорционально большое представительство в законодательных органах штатов, чтобы защитить себя. Например, несмотря на то, что рабы составляли всего 16 процентов населения Кентукки, меньшинство рабовладельцев штата смогло внести в конституцию Кентукки 1792 года первую в стране явную защиту рабства, провозгласив, что «законодательный орган не имеет права принимать законы об освобождении рабов без согласия их владельцев». [1338]

В начале Республики Север и Юг могли быть американцами и республиканцами, оба исповедовали схожую риторику о свободе и народном правительстве, но под поверхностью они быстро становились разными — один начинал ценить общий труд как высшую человеческую деятельность, другой продолжал думать о труде в традиционных терминах как о подлом, презренном и пригодном только для рабов.

ПО МЕРЕ ТОГО КАК части страны постепенно отдалялись друг от друга, каждая из них начала выражать все большее недовольство другой, обостряя антагонизм, существовавший с самого начала революции. Северяне, особенно федералисты из Новой Англии, начали жаловаться на неоправданное, по их мнению, доминирование Юга в федеральном правительстве. Они сосредоточились на положении Конституции о трех пятых, согласно которому рабы считались тремя пятыми человека при взимании прямых налогов и при определении представительства в Палате представителей и Коллегии выборщиков. Поскольку федеральное правительство редко взимало прямые налоги со своих граждан и вряд ли будет делать это часто, представительство стало главным вопросом, который волновал людей.

На Конституционном конвенте 1787 года аристократ Гувернер Моррис нападал на положение о трех пятых как на несправедливую поддержку рабства, которая давала рабовладельческим штатам стимул ввозить больше рабов. Но Конвент подавляющим большинством голосов отклонил предложение Морриса не учитывать рабов вообще, за него проголосовал только Нью-Джерси. После того как это предложение было отклонено, наиболее правдоподобной альтернативой клаузуле о трех пятых было считать рабов как пять пятых, то есть как полноценных людей, что дало бы рабовладельческому Югу ещё больше политической силы. Но эта альтернатива, предложенная Джеймсом Мэдисоном и Джоном Ратледжем, ни к чему не привела. Оказавшись между тем, чтобы не учитывать рабов вообще, и тем, чтобы учитывать их полностью, Конвенция записала в Конституцию компромиссный вариант «три пятых».

В 1787–1788 годах большинство федералистов Севера, например Руфус Кинг, приняли компромисс трех пятых как необходимую цену, которую нужно было заплатить, чтобы сохранить Юг в составе Союза. Но с ростом республиканской оппозиции в 1790-х годах, завершившимся избранием Джефферсона и республиканского Конгресса в 1800 году, федералисты начали менять своё мнение. Они слишком хорошо понимали, что республиканская партия Джефферсона была основана на Юге и прочно зависела от руководства южных рабовладельцев. Тот факт, что Джефферсон победил на выборах 1800 года, получив 82% голосов избирателей рабовладельческих штатов и только 27% голосов северных штатов, усилил опасения федералистов, что Юг захватывает власть в стране; более того, федералисты стали считать, что их вытеснение из национального правительства почти полностью связано с перепредставленностью Юга в Конгрессе и Коллегии выборщиков. Такие федералисты, как Тимоти Пикеринг, бывший государственный секретарь, стали называть Джефферсона «президентом-негром» и призывать внести поправки в Конституцию, чтобы положить конец доминированию Юга. [1339]

Так родилась идея «рабовладельческой державы», которая несправедливо узурпировала контроль над национальным правительством у свободных штатов. [1340] Тот факт, что Пикеринг и другие федералисты были склонны объединять свободные средние штаты, особенно Пенсильванию, с южными штатами как часть негритянского республиканского захвата правительства, несколько снижает убедительность их аргументов. Но это, возможно, менее важно, чем политика вопроса. Федералистам нужна была проблема для борьбы с победившими республиканцами, и их принципиальная позиция против рабства была самым эффективным средством мобилизации оппозиции республиканцам на Севере — по крайней мере, до тех пор, пока Джефферсон в 1807 году не попробовал провести свой катастрофический эксперимент с эмбарго, отрезавшим всю заморскую торговлю.

В ТЕЧЕНИЕ 1790–Х ГОДОВ прежний энтузиазм жителей Верхнего Юга в отношении либерализации своего общества и создания более мягкого рабского режима начал рассеиваться. Вероятно, ничто так не ослабило первоначальный оптимизм многих белых в Виргинии по поводу конца рабства, как восстание чернокожих во французской колонии Сен-Доминг на острове Испаньола. Восстание началось в 1790 году с восстания свободных цветных, разношерстной группы, насчитывавшей около тридцати тысяч человек, среди которых были получившие французское образование плантаторы, торговцы, ремесленники и мелкие землевладельцы. Восставшие заразились принципами французской революции и теперь требовали равенства с белыми. Белых насчитывалось около сорока тысяч, но они были жестоко разделены на гранд бланков и беспорядочных и маргинализированных петит бланков. Под белыми и свободными цветными находилось пятьсот тысяч африканских рабов.

Ни свободные цветные, ни белые не осознавали, насколько сильно их столкновение по поводу равенства и принципов Французской революции отразилось на рабах. В августе 1791 года рабы на северных равнинах восстали и вскоре превратились в двенадцатитысячную армию, которая начала убивать белых и разорять плантации. Жестокая расправа со стороны белых не остановила растущее число рабов, покидающих плантации. Столкнувшись с восстанием снизу, власти Франции запоздало попытались заключить союз между белыми и свободными цветными и отправили шесть тысяч солдат, чтобы подавить восстание рабов. Но белые и свободные цветные были настолько разделены на фракции, что боевые действия усугубились и в конце концов перекинулись на испанскую часть острова Испаньола (современная Доминиканская Республика). С концом французской монархии и началом войны между Францией и Англией в 1793 году английские войска вторглись на остров и вскоре оказались втянутыми в жестокие расовые войны. Хотя великий лидер восстания Франсуа-Доминик Туссен Л’Овертюр, бывший раб, пытался сохранить многорасовое общество, он не смог сдержать хаос, который перерос в то, что стало конечной целью восстания — уничтожить на острове и рабство, и белых.

Большинство американцев, включая рабов, знали о том, что происходило на Сен-Домингю. С 1791 по 1804 год в американской прессе регулярно появлялись сообщения о зверствах на острове. Более того, тысячи беженцев, как белых, так и чернокожих, бежали от хаоса, многие из них — в Соединенные Штаты, особенно в города Чарльстон, Норфолк и Филадельфию. К 1795 году двенадцать тысяч домингвинских рабов въехали в Соединенные Штаты, принеся с собой знания о том, что рабы в Новом Свете способны свергнуть власть белых. Губернатор Южной Каролины Чарльз Пинкни был не одинок в своём осознании того, что «настанет день, когда [южные штаты] могут подвергнуться такому же восстанию». [1341]

Испугавшись заразы этого восстания вест-индских рабов, большинство южных штатов, но не Виргиния, запретили въезд домингийским рабам. В результате многие из них оказались в Виргинии и на протяжении десятилетия 1790-х годов вызывали дикий страх перед восстаниями рабов в штате. В июне 1793 года Джон Рэндольф сообщил, что подслушал разговор двух рабов, планировавших «убить белых людей». Когда один из рабов выразил скептицизм по поводу этого плана, другой напомнил ему, «как негры убили белых на Французском острове… совсем недавно». Новости о восстании на Сен-Домингу были повсюду, и остров не мог не стать символом освобождения чернокожих. В течение 1790-х годов крупные заговоры рабовладельцев были раскрыты в испанских колониях Куба и Луизиана, а восстания рабов вспыхнули в Пуэрто-Рико, Венесуэле, Кюрасао и Гренаде. Как отмечал федералист Руфус Кинг, «пример, подаваемый нашим рабам в южных штатах», был очевиден. [1342]

В 1790-х годах разговоры о восстаниях рабов в Соединенных Штатах становились все более распространенными, что сводило на нет все либеральные чувства Верхнего Юга, которые до сих пор были связаны с отменой рабства. К концу десятилетия, по словам одного рабовладельца из Виргинии, «дым от эмансипации давно испарился, и теперь о нём не говорят ни слова». [1343]

В 1800 ГОДУ произошло то, чего так долго боялись виргинские рабовладельцы, — широко распространенный среди рабов заговор с целью восстания и отмены рабства. В окрестностях Ричмонда группа рабов-ремесленников пользовалась гораздо большей свободой и мобильностью, чем в прошлом. Рабы, обладавшие необходимыми навыками, часто могли наниматься на работу, выплачивая хозяевам часть зарплаты, и таким образом зарабатывать деньги для себя. Эти рабы-ремесленники часто смешивались со свободными чернокожими и белыми ремесленниками в теневом межрасовом преступном мире, который плавал между свободой и рабством. Двадцатичетырехлетний кузнец Габриэль, принадлежавший плантатору Томасу Проссеру из округа Хенрико, в котором находился Ричмонд, был участником этого пограничного мира, в котором все чаще звучали громкие разговоры о свободе и естественных правах. Уже осужденный и заклейменный за драку с белым человеком, Габриэль горел желанием уничтожить систему рабства. Он был не одинок: как заявил один из чернокожих повстанцев, Джек Дитчер, «мы имеем такое же право бороться за нашу свободу, как и все остальные люди». [1344]

На выбор времени заговорщиков повлияла взрывоопасная атмосфера 1799–1800 годов, когда федералисты и республиканцы, как многим казалось, стояли на пороге гражданской войны. Федералисты в Виргинии, в основном торговцы и банкиры, проживавшие в процветающих торговых городах Ричмонд, Норфолк и Фредериксбург, предсказывали, что победа Джефферсона на выборах 1800 года приведет к освобождению рабов или, что ещё хуже, к восстанию рабов. В то же время ремесленники в городах, как и их собратья на Севере, выступали за более справедливое распределение богатства и нападали на федералистов за то, что те были богатыми трутнями, живущими за счет труда других людей. На фоне этих обвинений и контробвинений с предсказаниями насилия и столкновений армий Габриэль и другие ремесленники-рабы считали, что их восстание рабов станет частью более масштабных потрясений в Виргинии и, возможно, даже в стране.