Чтение онлайн

Напротив, к 1810 году только 7% чернокожего населения Виргинии было свободным, а накануне Гражданской войны процент свободных чернокожих так и не превысил 10%. Белые плантаторы либо покидали штат вместе со своими рабами, либо продавали излишних рабов белым в других штатах или своим соотечественникам-виргинцам. В результате за десятилетия между 1782 и 1810 годами все большая часть белых виргинцев, особенно в Пьемонте, становилась рабовладельцами. До революции большинство белых виргинцев не владели рабами, но к 1810 году ситуация резко изменилась: большинство белых виргинцев стали лично вовлечены в институт рабства и патриархальную политику, которой рабство способствовало. С распространением рабства на все более глубокие слои населения Виргиния все меньше становилась революционным лидером либерализма, каким она была в 1776 году. [1328]

БОЛЬШАЯ ЧАСТЬ ЮГА стала республиканцами Джефферсона. Уже на четвертом Конгрессе в 1795–1797 годах более 80 процентов конгрессменов Юга голосовали против федералистской администрации. На президентских выборах 1796 года федералист Джон Адамс получил всего два голоса выборщиков Юга по сравнению с сорока тремя голосами Джефферсона. [1329]

Но не весь Юг был республиканским, по крайней мере, поначалу. В 1790-х годах некоторые районы Южной Каролины были настроены резко федералистски, особенно Лоукантри и город Чарльстон. [1330] К 1800 году Чарльстон стал самым европейским и наименее предприимчивым городом среди крупных портовых городов Соединенных Штатов. В XVIII веке он был одним из пяти крупнейших колониальных городов Северной Америки с процветающей торговлей, контролируемой южнокаролинскими купцами-плантаторами. Но к началу XIX века купцы с Севера и из Европы захватили городские каунтинги, и каролинские набобы, которые когда-то были купцами, стали все более пренебрежительно относиться ко всем, кто занимался торговлей. [1331]

В болотистой местности Каролинской низменности, как правило, размножались комары и малярия, что побуждало белые семьи покидать эти места в летние месяцы. Поэтому многие плантаторы Лоукаунтри стали заочными владельцами своих плантаций, а наемные белые надсмотрщики управляли многочисленными чёрными рабами. Начало девятнадцатого века стало золотым веком для этих каролинских плантаторов с морских островов, которые к 1810 году владели более чем двумя сотнями плантаций, на каждой из которых было по сто и более рабов. Хотя Лоукантри составляли лишь пятую часть населения штата, на них приходилось три четверти его богатств. Рабовладельческий плантаторский класс строил огромные особняки, покупал элегантную мебель, пил и ел все самое лучшее, одевался по последней лондонской моде, вступал в браки друг с другом, голосовал за федералистов и заставлял себя верить в то, что они английские аристократы.

В прибрежных районах Лоукаунтри, где вода была легко доступна, рис оставался основным продуктом питания, но плантаторы в низинах также начали переходить на хлопок, длинноворсовый сорт, который идеально подходил для изготовления кружев и тонкого белья. Хотя длинноволокнистый хлопок был прибыльным, его было трудно выращивать, и он процветал только в прибрежных районах. Многие каролинцы хотели бы выращивать короткоштапельный хлопок, который подходил для грубых тканей и потенциально был очень прибыльным, но они ещё не знали, как его легко обрабатывать. Отделение семян от волокон хлопка вручную отнимало столько времени и сил, что результаты измерялись унциями, а не фунтами.

Хотя рано или поздно кто-нибудь нашел бы способ механизировать этот процесс, это было поручено выпускнику Йельского университета, уроженцу Массачусетса с острыми механическими способностями, Илаю Уитни, который получил финансовую поддержку Кэтрин Литтлфилд Грин, вдовы генерала Натанаэля Грина с Род-Айленда, и в 1793 году изобрел хлопковый джин. Его машина решила извечную проблему удаления семян из короткостебельного хлопка; по словам Уитни, «для её вращения требовался труд одного человека, и с её помощью один человек очистит в десять раз больше хлопка, чем любым другим способом до сих пор, а также очистит его гораздо лучше, чем при обычном способе». Плантаторы подхватили конструкцию Уитни и построили большие джины (сокращение от двигателя) для переработки огромного количества хлопка. К 1805 году, всего за десять лет, производство хлопка на Юге увеличилось в тридцать раз — с двух миллионов фунтов до шестидесяти миллионов фунтов в год. [1332]

Хлопкоочистительная машина превратила Каролинскую возвышенность в крупнейший в стране район по производству хлопка. До 1790-х годов в этом регионе преобладали фермеры с небольшим количеством рабов, выращивавшие табак за небольшие деньги. К 1815 году внутренние районы штата были полны мелких рабовладельческих плантаторов, производящих хлопок, которые стремились стать аристократическими дворянами, как жители Лоукантри. Для производства хлопка нужны были рабы, и их число резко возросло. В 1790 году пять шестых всех рабов штата принадлежали плантациям Лоукантри; к 1820 году большинство рабов штата трудились в Верхней части страны. [1333]

Из Каролины и Джорджии хлопок и рабство вскоре переместились на новые территории Юго-Запада. Плантаторы в районе Натчез быстро отказались от индиго и табака в пользу более прибыльного хлопка. Уже в 1800 году путешествующий священник из Миссисипи отметил, что хлопок «теперь является основным товаром на этой территории». Купцы из Нового Орлеана начали яростно конкурировать друг с другом, чтобы заключить контракты с плантаторами, выращивающими хлопок. Поскольку все считали, что хлопковые поля могут обрабатывать только рабы, любые попытки ограничить рабство на Юго-Западе встречали яростное сопротивление. Плантаторы заявляли, что без рабов «фермы в этом округе к 1810 году будут представлять для нынешних владельцев не больше ценности, чем равное количество пустующих земель». В 1799 году один плантатор из Миссисипи посоветовал своим родственникам в Виргинии продать свою собственность в Ричмонде и купить рабов. «Я бы взял за это двух негров», — сказал он. «Они продаются здесь за 1000 или 1200 долларов». Повсюду на Верхнем Юге все большее число рабовладельцев либо бросали колья и переезжали со своими рабами в Миссисипи, либо продавали рабов с большой выгодой друзьям и родственникам, которые селились на новой территории. В период с 1800 по 1810 год численность рабов на территории Миссисипи увеличилась с тридцати пяти сотен до почти семнадцати тысяч, причём большинство из них занимались производством хлопка. [1334]

В Орлеанской территории сахар стал главной сельскохозяйственной культурой, особенно после восстания рабов и краха экономики в Сен-Доминге. К 1802 году семьдесят пять сахарных плантаций, расположенных на границе с рекой Миссисипи в нижней Луизиане и укомплектованных рабами, производили более пяти миллионов фунтов сахара в год; к 1810 году производство сахара удвоилось. С ростом прибыли от продажи сахара население региона быстро увеличивалось, причём число рабов росло быстрее, чем белое население. В 1806 году «Луизианская газета» напомнила рабовладельцам из «средних и южных штатов» (отождествляя, как и Вашингтон, Верхний Юг со средними штатами), что Орлеанская территория предлагает «выход для избытка их чёрного населения и непомерно высокую цену за то, что вскоре станет для них обузой, а не преимуществом». В Луизиану хлынул поток рабов, превратив Новый Орлеан в один из главных рынков рабов в Америке. К 1810 году Новый Орлеан стал крупнейшим городом к югу от Балтимора и пятым по величине в стране. К 1812 году Луизиана стала штатом. [1335]

НА ЮГЕ И ЮГО-ЗАПАДЕ существовала своего рода демократия: некоторые выборы в законодательные органы, как правило, полное избирательное право для белых мужчин, много разговоров о равных правах и риторических обличений «аристократов». Однако под этими демократическими и эгалитарными атрибутами политика этих южных и юго-западных районов оставалась удивительно традиционной и иерархической.

Народное правительство Виргинии, например, мало напоминало народные правительства Новой Англии. Мало того, что голосование по-прежнему ограничивалось владельцами пятидесяти акров земли и проводилось в устной форме, богатые плантаторы Тайдуотера сохраняли непропорционально высокое представительство в законодательном собрании. «Надменные и кошельковые землевладельцы, — заметил один из посетителей Массачусетса, — образуют аристократию над зависимой демократией». [1336] Хотя это, несомненно, было преувеличением, которое мог сделать только морозный янки, в нём было больше, чем доля правды. В отличие от северных штатов, единственными выборными должностными лицами в Виргинии были федеральные конгрессмены и законодатели штата; все остальные либо выбирались законодательным собранием, либо назначались губернатором или окружными судами, которые представляли собой самодостаточные олигархии, доминировавшие в местных органах власти. Таким образом, народная демократическая политика в Виргинии и других странах Юга была сильно ограничена, особенно в отличие от северных штатов, где почти все государственные и местные должности стали выборными, а буйство политики и сменяемость должностей были гораздо выше.

Как и Виргиния, другие южные штаты и территории — Кентукки, Теннесси, Северная Каролина, Южная Каролина, Джорджия, Луизиана, Алабама и Миссисипи — продолжали полагаться на назначаемых местных чиновников, а законодательные органы в значительной степени контролировали правительство. Хотя крупные рабовладельцы-плантаторы не занимали все политические должности в этих штатах, они задавали тон в обществе; в отличие от Севера, где на должностях, как правило, преобладали юристы, многие из чиновников в этих южных и юго-западных штатах сами были рабовладельцами-фермерами, заинтересованными в институте рабства.

Этот институт, как правило, создавал иную экономику, общество, политику и культуру, чем на Севере. В то время как Север начинал ценить труд как подходящий для всех социальных слоев, большая часть белого населения Юга все больше и больше презирала труд и стремилась обрести досуг, который, казалось, предлагало рабство. Действительно, культ праздности среди белых был настолько велик, что некоторые южане начали беспокоиться о несоответствии между трудолюбивым Севером и вялым Югом. «Там, где есть негритянское рабство, — говорил Мэдисону один обеспокоенный виргинец, — там будут лень, беспечность и расточительность», причём не столько среди рабов, сколько среди белых хозяев. Этот виргинец даже утверждал, что «наши умные негры намного превосходят по уму, морали и манерам тех, кто над ними властвует». [1337]