Чтение онлайн

Некоторые выдвигали позицию, ставшую диффузионистской, — что распространение рабства на западных территориях облегчит ликвидацию этого института. В 1798 году конгрессмен от Виргинии Джон Николас утверждал, что открытие западных территорий для рабства будет полезно для всего Союза. По его словам, это позволит «расселить негров на большом пространстве, так что со временем можно будет безопасно осуществить план, который так нравится некоторым филантропам, и против которого он не возражает, если его удастся осуществить, а именно — освободить этот класс людей». Поскольку ограничение Конституции на действия против работорговли до 1808 года распространялось только на рабов, ввезенных в штаты, Конгресс в 1798 году запретил ввоз рабов из-за границы на территорию Миссисипи, но целенаправленно разрешил ввоз рабов на западные территории из других районов Соединенных Штатов. Аналогичная политика была проведена и на вновь образованной территории Орлеан в 1804 году, когда Конгресс запретил ввоз иностранных рабов, но разрешил владельцам рабов, поселившихся на этой территории из других частей Соединенных Штатов, привозить своих рабов с собой. Спрос на рабов на Юго-Западе был настолько велик, что эти ограничения продержались недолго, и вскоре на Юго-Запад потекли рабы не только из других частей Америки, но и непосредственно из Африки. Однако диффузионистские аргументы рабовладельцев из старых штатов Верхнего Юга, у которых было больше рабов, чем они знали, что с ними делать, — какими бы корыстными ни были их доводы — свидетельствовали о том, что многие южане хотели покончить с рабством. [1321]

Повсюду, даже в Южной Каролине, рабовладельцы начали защищать рабство и ощущать общественное давление против этого института, которого они никогда раньше не чувствовали. Белые в Чарльстоне с брезгливостью относились к порокам рабства, особенно к публичной торговле рабами и их наказанию. Хозяева стали сбавлять тон в своих яростных объявлениях о беглых рабах и почувствовали необходимость оправдывать свои попытки вернуть рабов, чего раньше никогда не было. В 1780-х годах некоторые каролинские хозяева выразили растущее нежелание разбивать семьи и даже начали манумитировать своих рабов, освободив за это десятилетие больше рабов, чем было освобождено за три предыдущих десятилетия. [1322]

ГЛАВНОЙ ПРИЧИНОЙ, по которой многих убедили в том, что рабство находится на пути к исчезновению, был широко распространенный в Америке энтузиазм по поводу прекращения отвратительной работорговли. Везде в Новом Свете рабство зависело от продолжающегося импорта рабов из Африки — за исключением большей части североамериканского континента. Но тот факт, что Глубокий Юг и остальные регионы Нового Света нуждались в импорте рабов для поддержания этого института, заставил многих американцев поверить в то, что рабство в Соединенных Штатах также зависит от работорговли и что прекращение работорговли в конечном итоге приведет к прекращению самого рабства.

Те, кто питал такую надежду, просто не понимали, насколько демографически североамериканское рабство отличается от рабства в Южной Америке и на Карибах. Они были слепы к тому факту, что в большинстве районов численность рабов росла почти так же быстро, как и белых, почти удваиваясь каждые двадцать – двадцать пять лет. Живя иллюзиями, белые лидеры пришли к выводу, что если перекрыть работорговлю, то рабство зачахнет и умрет.

Первоначальное стремление покончить с работорговлей, особенно среди плантаторов Верхнего Юга, наводило северян на мысль о более глубокой враждебности рабству, чем это было на самом деле. Возможно, некоторые плантаторы Виргинии искренне верили, что прекращение работорговли приведет к гибели этого института, но многие другие знали, что у них был избыток рабов. В 1799 году у Вашингтона было 317 рабов, большинство из которых были либо слишком молоды, либо слишком стары и немощны, чтобы эффективно работать. Несмотря на это, у него было больше рабов, чем требовалось для выращивания пшеницы и продуктов питания, и он не хотел возвращаться к выращиванию табака. Однако у него не было желания продавать «излишек… потому что я принципиально против такого рода торговли людьми». Он также не хотел сдавать их внаем, поскольку испытывал «отвращение» к разрушению семей. «Что же делать?» — спрашивал он. [1323]

Конечно, Вашингтону, как и многим другим фермерам Виргинии, не нужно было больше рабов, и поэтому он мог приветствовать прекращение международной работорговли. Но не все чесапикские плантаторы были столь же щепетильны, как Вашингтон, не желая продавать рабов и разбивать семьи, и благодаря им внутренняя работорговля в Чесапике процветала как никогда раньше. К 1810 году каждый пятый чесапикский раб отправлялся на запад, в Кентукки и Теннесси.

Северяне едва ли понимали, что происходит. Они практически не понимали, что рабство на Юге было здоровым, энергичным и экспансивным институтом. По их мнению, плантаторы Виргинии и Мэриленда с энтузиазмом поддерживали прекращение международной работорговли как первый важный шаг к ликвидации этого института. Эта атака на заморскую работорговлю, казалось, объединяла чесапикских плантаторов с антирабовладельческими силами на Севере и сбивала многих северян с толку относительно истинных намерений Верхнего Юга.

Конституция, разработанная в 1787 году, давала Южной Каролине и Джорджии двадцать лет на ввоз новых рабов из-за границы, но все явно ожидали, что в 1808 году Конгресс примет решение о прекращении торговли, что, в свою очередь, приведет к искоренению рабства как такового. Фактически все штаты, включая Южную Каролину, самостоятельно прекратили импорт рабов в 1790-х годах — действия, которые укрепили убежденность в том, что дни рабства сочтены.

И ВСЕ ЖЕ ВЗРЫВНАЯ РЕАКЦИЯ представителей глубокого Юга на две петиции Пенсильванского общества по отмене рабства, направленные в Конгресс в 1790 году с требованием положить конец работорговле и самому рабству, должна была показать, что искоренение рабства будет не таким предсказуемым, как многие думали. «Позвольте мне напомнить тем, кто ожидает всеобщей эмансипации на основании закона, — предупреждал один возмущенный конгрессмен из Южной Каролины, — что южные штаты никогда не согласятся на это без гражданской войны!» Однако, несмотря на такие вспышки гнева, уверенность в будущем оставалась сильной, и Джеймсу Мэдисону и другим конгрессменам от Верхнего Юга удалось похоронить петиции в 1790 году. Их стремление замять даже разговоры о проблеме рабства основывалось на глубоко ошибочном предположении, что революционные идеалы «Гуманности и свободы», по словам Мэдисона, «тайно подрывают этот институт». [1324] Поднимая шум вокруг рабства, говорил Мэдисон, можно лишь замедлить неизбежное движение прогресса. К тому же, как заметил президент Вашингтон, петиции против рабства в 1790 году были не вовремя: они грозили развалить Союз как раз в тот момент, когда он вставал на ноги.

Ещё в 1786 году Вашингтон не только поклялся в частном порядке не покупать больше рабов, но и выразил своё глубочайшее желание, чтобы законодательное собрание Виргинии приняло какой-нибудь план, по которому рабство можно было бы «отменить медленно, верно и незаметно». В начале 1790-х годов он, как и другие, возлагал надежды на прекращение работорговли в 1808 году, а в начале 1794 года он действительно внес в Сенат петицию квакеров Новой Англии, призывающую прекратить участие Америки в международной работорговле. Хотя Конституция запрещала Конгрессу препятствовать импорту рабов до 1808 года, в 1794 году Конгресс решил, что у него есть полномочия запретить американским гражданам продавать захваченных африканцев иностранным торговцам и не допускать, чтобы иностранные корабли, участвующие в работорговле, снаряжались в американских портах. [1325]

Мэдисон и Вашингтон были не единственными лидерами, которые наивно верили в будущее. Вице-президент Джон Адамс считал, что, когда импорт рабов будет прекращен, белых рабочих станет достаточно много, и можно будет проводить частные манумиссии рабов по частям. Оливер Эллсворт, третий председатель Верховного суда и строгий, твердолобый коннектикутский кальвинист, был с этим согласен. Он считал, что «по мере роста населения бедные работники будут настолько многочисленны, что сделают рабов бесполезными. Со временем рабство в нашей стране не останется и пятнышка». [1326]

Помимо горячего отклика Глубокого Юга на петицию квакеров 1790 года о прекращении рабства, другие сигналы свидетельствовали о том, что рабство не умирает. В 1803 году Южная Каролина вновь открыла торговлю рабами, что стало небольшим потрясением, которое должно было подготовить американцев к предстоящему большому землетрясению — Миссурийскому кризису 1819 года. В период с 1803 по 1807 год Южная Каролина ввезла почти сорок тысяч рабов — за этот четырехлетний период в два раза больше, чем за любой другой аналогичный период в её истории. [1327]

В условиях, когда рабство постепенно исчезало на Севере, но сохранялось на Юге, нация двигалась в двух разных направлениях. К началу девятнадцатого века Виргиния по-прежнему оставалась самым большим штатом в Союзе — 885 000 человек, что почти равнялось населению Северной Каролины, Южной Каролины и Джорджии вместе взятых. Но белое население штата увеличивалось медленно, и десятки тысяч виргинцев в поисках новых земель устремлялись из Тидевотера в Пьемонт, а затем ещё дальше на запад и юг — в Кентукки и Теннесси. В то же время чернокожее население Чесапика росло быстрее белого и неуклонно продвигалось на запад вместе с более чем двумястами тысячами переселяющихся белых фермеров. Хотя за два десятилетия после 1790 года из Мэриленда и Виргинии было вывезено почти сто тысяч рабов, в 1810 году чернокожее население Чесапика все ещё насчитывало более пятисот тысяч человек.

Чесапикские штаты Мэриленд и Виргиния по-разному отреагировали на стремительный рост численности рабов. Хотя оба штата начали манумиссию рабов после революции, Мэриленд освободил гораздо больше рабов, чем Виргиния. Не имея западных предгорий для экспансии, многие плантаторы Мэриленда оказались перед выбором: продать или освободить своих рабов, и многие предпочли освободить их. К 1810 году 20% чернокожих жителей Мэриленда получили свободу, что ускорило процесс, который продолжался вплоть до кануна Гражданской войны, когда свободной стала половина чернокожего населения штата.