Чтение онлайн

Другие южане стали предлагать более коварную апологию рабства, основанную на предполагаемой расовой неполноценности чернокожих. Намекали, что если африканцы не равны и никогда не смогут стать равными белым, то их порабощение имеет смысл; рабство становится средством их цивилизации. Конечно, в XVIII веке едва ли существовало современное понятие расы, то есть биологически обоснованного различия, которое отделяет один народ от другого. Вера в Бытие и в то, что Бог создал один вид человеческих существ, делала любые предположения о фундаментальных природных различиях между людьми трудноосуществимыми. Хотя мыслители XVIII века, безусловно, признавали, что люди отличаются друг от друга, большинство из них объясняли эти различия влиянием окружающей среды или климата.

Однако теперь некоторые стали предполагать, что особенности африканских рабов могут быть врожденными и что в каком-то базовом смысле они были созданы для рабства. Хотя Джефферсон был убежденным защитником окружающей среды, в своих «Заметках о штате Виргиния» он, тем не менее, намекнул, что различные характеристики негров, которые он описал — их терпимость к жаре, потребность в меньшем количестве сна, их сексуальная пылкость, отсутствие воображения и художественных способностей, а также музыкального таланта — были врожденными, а не приобретенными. Он считал, что недостатки негров были врожденными, потому что, когда они смешивали свою кровь с кровью белых, они улучшались «телом и умом», что «доказывает, что их неполноценность не является следствием только условий их жизни». Тем не менее Джефферсон понимал, что ступает на опасную почву, где его «вывод низведет целую расу людей с того места в шкале существ, которое, возможно, отводил им их Создатель». Поэтому он выдвинул своё заключение «лишь как подозрение, что чернокожие, будь то изначально отдельная раса или ставшая таковой в результате времени и обстоятельств, уступают белым в способностях тела и ума». [1352]

К сожалению, говорил Джефферсон, эти природные различия были «мощным препятствием для эмансипации этих людей». Единственное решение, которое он мог придумать, — удалить освобожденных негров «за пределы досягаемости смешения». Хотя у Джефферсона не было опасений по поводу смешения белой крови с кровью индейцев, он не переставал выражать своё «огромное отвращение» к расовому смешению между чёрными и белыми. Он не мог представить себе, что освобожденные негры будут жить в Америке, где живут белые, и поэтому хотел, чтобы все негры были отправлены в Вест-Индию, или Африку, или куда угодно, лишь бы за пределы страны. Белые и чёрные должны были оставаться «настолько разными, насколько их создала природа». Когда-нибудь, говорил он губернатору Виргинии Джеймсу Монро в 1801 году, Соединенные Штаты «покроют весь северный, если не южный континент, народом, говорящим на одном языке, управляемым в сходных формах и по сходным законам; и мы не сможем с удовлетворением наблюдать ни пятен, ни смешений на поверхности». К 1814 году он все ещё повторял ту же тему: «Слияние чернокожих с другими цветами кожи, — говорил он, — приводит к деградации, на которую не может безвинно согласиться ни один любитель своей страны, ни один ценитель совершенства человеческого характера». [1353]

К началу XIX века подозрения Джефферсона относительно расовых различий подхватили и расширили другие. Такие ученые, как Чарльз Колдуэлл и Сэмюэл Лэтэм Митхилл, высказывали сомнения в климатических и экологических объяснениях различий между чернокожими и белыми, не отвергая при этом унитарное творение Бытия. Другие ученые начали закладывать основу для появления антропологических исследований, которые станут фундаментом для аргументов сторонников рабства в предбеллетристический период. Считалось, что рабы не обладают врожденной способностью к свободе, поэтому на рабовладельцах лежит христианская и патриархальная обязанность держать их в рабстве и заботиться о них. Как заключил один историк, чернокожие «никогда прежде не были так четко определены как отличные от других и неполноценные, и никогда прежде их место в обществе не было так последовательно и систематически выведено из этих отличий». И жертвами этого расистского мышления стали не только чернокожие рабы, но и свободные чернокожие. [1354]

Революция вызвала антирабовладельческие настроения в большей части страны, но её акцент на равном гражданстве и равных правах создавал все больше трудностей для движения против рабства. Любой, кто говорил об освобождении чернокожих рабов, сталкивался с проблемой, что делать с освобожденными. Джефферсон предупреждал, что эти два народа не смогут жить бок о бок как равноправные граждане. «Глубоко укоренившиеся предрассудки белых; десять тысяч воспоминаний чернокожих о нанесенных им обидах» — все это плюс врожденные различия, говорил он, «вызовут конвульсии, которые, вероятно, никогда не закончатся, кроме как истреблением одной или другой расы». [1355]

Даже самые преданные аболиционисты были озабочены тем, что делать с освобожденными. Поскольку все большее внимание уделялось неполноценности чернокожих, их экспатриация куда-нибудь за пределы Соединенных Штатов стала единственной жизнеспособной альтернативой рабству. Даже такой искушенный человек, как Мэдисон, придерживался идеи колонизации чернокожих за пределы страны, хотя и с меньшей уверенностью. Он продвигал эту идею с 1789 года, когда впервые предположил, что убежище «может оказаться большим стимулом к манумиссии в южных районах США и даже дать лучшую надежду на прекращение рабства». [1356] Хотя после 1806 года вывоз чернокожих становился все более маловероятным, разговоры об этом продолжались и в конечном итоге привели к созданию Американского колонизационного общества в 1816–1817 годах. Идея о том, что сотни тысяч афроамериканцев могут быть переселены в другие страны, была ещё одной из многих иллюзий, которые питало поколение американцев-основателей.

ВНЕЗАПНО СТРАНА СТАЛА одержима расовыми различиями и проблемой освобожденных негров. Даже на Севере либеральная атмосфера первых послереволюционных лет испарилась, и белые начали реагировать на растущее число освобожденных негров. Даже либеральный священник с Севера отказался венчать смешанные пары, опасаясь, что такие «смеси» в конечном итоге создадут «разноцветную расу» в городе Филадельфия. В 1804 и 1807 годах Огайо требовал от негров, въезжающих в штат, внести залог в пятьсот долларов, гарантирующий их хорошее поведение, и предъявить судебные свидетельства, подтверждающие их свободу. Чиновники из Пенсильвании, которая ранее была центром аболиционизма, беспокоились о последствиях миграции в их штат всех освобожденных южных рабов. «Когда они прибывают, — заявил один из жителей Филадельфии в 1805 году, — они почти всегда предаются разврату и распутству, к большому раздражению наших граждан». В том же 1805 году толпа белых прогнала группу собравшихся чернокожих с празднования Четвертого июля в Филадельфии, положив тем самым конец тому, что всегда было двурасовым праздником в Городе братской любви. Хотя Массачусетс быстро освободил своих рабов, теперь в штате были приняты законы, запрещающие межрасовые браки и изгоняющие всех чернокожих, не являющихся гражданами того или иного штата. [1357]

В Нью-Йорке во втором десятилетии XIX века законодательное собрание, в котором доминировали республиканцы, лишило права голоса свободных чернокожих, которые долгое время им обладали, отчасти потому, что были чернокожими, а отчасти потому, что были склонны голосовать за федералистов. Нью-йоркские федералисты, естественно, выступали за имущественный ценз для участия в выборах и не возражали против участия в выборах чернокожих, которые могли соответствовать имущественному цензу. Республиканцы, напротив, выступали за равные права и всеобщее избирательное право для мужчин, но именно по этой причине не могли допустить, чтобы чернокожие голосовали наравне с белыми. В то самое время, когда нью-йоркские республиканцы-джефферсонцы отказывали в праве голоса чернокожим избирателям с большим стажем, они способствовали незаконному голосованию ирландских иммигрантов, которые ещё не были гражданами, зная, что такие недавние переселенцы будут голосовать за демократов-республиканцев. Таковы странные и порочные последствия республиканского равенства и демократии. [1358]

Белые на Севере стали копировать Юг, разделяя расы так, как не делали этого раньше. Свободные чернокожие проживали в отдельных кварталах и в отдельных секциях театров, цирков, церквей и других мест. Большинство американцев, как северян, так и южан, стали считать Соединенные Штаты «страной белых людей».

Смогут ли штаты молодой республики удержаться на плаву между рабством и свободой? Этот тревожный вопрос омрачал весь пыл и оптимизм американцев начала девятнадцатого века.

Несмотря на доблестные попытки Джефферсона оправдать американский гений, ко второму десятилетию XIX века многие задумались о том, что шутки европейцев о том, что Америка — это культурная пустошь, в конце концов, оказались слишком точными. Где были великие писатели, великие художники, великие драматурги? Несмотря на большие надежды 1790-х годов и обещание стать самой просвещенной нацией в мире, Америка, казалось, была неспособна создать что-либо художественное, что привлекло бы внимание Европы. «Кто читает американскую книгу? или ходит на американскую пьесу? или смотрит на американскую картину или статую?» — усмехался британский критик Сидней Смит в 1820 году. Оглядываясь назад, Ральф Уолдо Эмерсон соглашался с тем, что страна не смогла реализовать свои прежние художественные обещания. Он считал, что поколение его отца практически ничего не внесло в американскую культуру, и уж точно не в Массачусетсе. «С 1790 по 1820 год, — говорил он, — в штате не было ни одной книги, ни одной речи, ни одного разговора, ни одной мысли». [1359]

Последующие поколения американцев пытались объяснить случившееся. Новая нация, говорили они, была слишком провинциальной и слишком зависимой от европейских и английских форм и стилей, чтобы создать самобытную американскую культуру. Американцы в начале Республики, утверждали они, были слишком невольны, чтобы использовать местные материалы, и слишком робки, чтобы создать настоящую родную культуру; вместо этого, по словам Оливера Уэнделла Холмса, им пришлось ждать обращения Эмерсона «Американский ученый», чтобы провозгласить свою культурную независимость от Старого Света.