Чтение онлайн

ЕЩЁ ДО РЕВОЛЮЦИИ некоторые колониальные художники стремились сделать своё искусство значимым. Один из первых покровителей Бенджамина Уэста в Пенсильвании посоветовал ему забыть о портретах и посвятить себя «иллюстрации морального эффекта искусства живописи». [1378] Уэст уехал в Европу и не вернулся, став со временем президентом Британской королевской академии и художником Георга III. Подобным образом Джон С. Копли из колониального Бостона стремился сделать живопись «одним из самых благородных искусств в мире». Но он не смог убедить своих соотечественников из колониальной Америки писать что-либо, кроме своих портретов. На самом деле они считали его простым ремесленником, а то, чем он занимался, — всего лишь «ремеслом, как они иногда это называют, подобным ремеслу плотника, портного или мастера по пошиву одежды». В разочаровании Копли уехал в Англию в 1774 году — увы, слишком рано, потому что Революция изменила все. [1379]

В 1789 году молодой Джон Трамбулл (троюродный брат одноименного поэта, сын и брат губернаторов штата Коннектикут), понимая, что означает для искусства американская революция, отказался от предложения стать личным секретарем Джефферсона, чтобы продолжить карьеру живописца. Он знал, что в прошлом американцы считали живопись «легкомысленной, малополезной для общества и недостойной внимания человека, обладающего талантами для более серьёзных занятий». Однако он считал, что революция предоставила возможность изменить роль искусства и художников в обществе. Увековечивая в картинах и гравюрах великие события революции в нашей стране, Трумбулл надеялся, говорил он Джефферсону в 1789 году, «распространить знания и сохранить память о самых благородных деяниях, которые когда-либо занимали достойное место в истории человечества — дать нынешним и будущим сыновьям угнетения и несчастья такие славные уроки их прав и духа, с которым они должны отстаивать и поддерживать их; — и даже передать своим потомкам личное сходство с теми, кто был великими актерами в этих прославленных сценах». Трамбулл стал главным художником Американской революции, изобразив некоторые из её великих событий, такие как «Смерть генерала Уоррена на Банкерс-Хилл» и «Подписание Декларации независимости», а также написав сотни портретов её участников. [1380]

Тем не менее, оставалась проблема пышности и декаданса, традиционно ассоциирующихся с искусством. Если американцы хотели превзойти Европу в достоинстве, величии и вкусе, им нужен был новый вид искусства, что-то соответствующее их новому независимому статусу нации. Каким-то образом они должны были создать сугубо республиканское искусство, избегающее пороков монархической чрезмерной расточительности и роскоши, которые разрушали Старый Свет. Решение было найдено в строгой рациональности республиканского классицизма. Он подчеркивал, как выразились в 1793 году члены комиссии, которым было поручено наблюдать за строительством общественных зданий в Вашингтоне, «величие замысла, республиканскую простоту и истинную элегантность пропорций, которые соответствуют сдержанной свободе, исключающей фривольность, пищу для маленьких умов». [1381]

Хотя такое неоклассическое мышление было космополитичным, в нём также присутствовал националистический императив. В новый просвещенный век, утверждали американцы, нации должны отличаться не силой оружия, а, как заявил в 1792 году «Массачусетский журнал», «искусством, наукой и утонченностью». [1382] Поэтому не было ничего парадоксального в том, что американские писатели и художники говорили о подражании лучшим образцам европейской культуры и в то же время указывали на необходимость самобытности. Призывы к использованию местных тем и материалов или к исследованию американских древностей и диковинок не нарушали неоклассического поиска вечно актуальных истин, лежащих в основе особенностей и разнообразия видимого мира. Американцы говорили себе, что они могут «с легкостью вернуться к первым принципам, потому что наши обычаи, вкусы и утонченность менее искусственны, чем в других странах». [1383]

Главным критерием искусства в эту неоклассическую эпоху был не гений художника или новизна произведения, а скорее его воздействие на аудиторию или зрителя. Следовательно, кто-то вроде Джоэла Барлоу мог верить, что его эпопея об Америке «Видение Колумба» (впоследствии «Колумбиада»), именно благодаря своему высокому моральному и республиканскому посланию, может превзойти по грандиозности даже «Илиаду» Гомера.

Джордж Вашингтон, безусловно, был впечатлен Барлоу, который в течение двадцати лет трудился над своим шеститысячестрочным эпосом о будущем величии Америки. «Возможно, в данный момент, — сказал Вашингтон Лафайету в мае 1788 года, — мы не уступаем остальному миру в творчестве наших поэтов и художников». И он привел Барлоу в качестве примера «гения первой величины; …и одного из тех бардов, которые держат ключи от ворот, через которые патриоты, мудрецы и герои допускаются к бессмертию». [1384]

Революция дала американцам возможность воплотить в жизнь все эти неоклассические идеи об искусстве. Она вызвала внезапный прилив художественных и иконографических произведений, масштабы которого никогда не были полностью оценены. Неоклассические темы, особенно воплощенные в классических богинях Свободе и Минерве, появились повсюду — на картинах, в газетах, монетах, печатях, альманахах, флагах, флюгерах, обоях и мебели.

Все эти значки и изображения были призваны нести моральные и политические послания. Революционеры постоянно прерывали работу над конституцией и военные кампании, чтобы часами сидеть за написанием своих портретов или разрабатывать всевозможные эмблемы, латинские девизы и памятные медали. Одной из самых известных созданных ими эмблем стала Большая печать Соединенных Штатов (чаще всего её можно увидеть на однодолларовой купюре).

Франклин, Джефферсон и Джон Адамс попробовали себя в роли дизайнеров — это говорит о том, какое значение они придавали иконам Революции. Франклин предложил библейскую сцену, где Моисей «поднимает свой жезл и разделяет Красное море, а фараон в своей колеснице переполнен водами». Джефферсон предложил аналогичную библейскую сцену — «Дети Израиля в пустыне». Адамс предложил Геркулеса, наблюдающего за выбором между Добродетелью и Ленью, самой популярной эмблемой в XVIII веке. Поскольку эти эскизы оказались «слишком сложными», как признался Адамс, Конгресс передал работу секретарю Континентального конгресса Чарльзу Томсону, который в итоге и разработал нынешнюю печать. Изображенный на одной стороне орел был символом империи. Пирамида на другой стороне, возможно, заимствованная из масонской символики, олицетворяла силу новой нации. Всевидящее око на реверсе означало провидение. А латинские девизы Novus Ordo Seclorum — «новый порядок веков» и Annuit Coeptis — «Он позаботился о нас» — были взяты из Вергилия. [1385]

ХОТЯ МНОГИЕ АМЕРИКАНСКИЕ ЛИДЕРЫ стремились использовать искусство для поддержки революции, никто не мог сравниться с Чарльзом Уилсоном Пилом в создании икон. Он стал динамо-машиной, работающей на благо патриотов, и только за 1776 год написал шестьдесят пять картин. [1386] Он был необычным человеком — в то или иное время художником, политиком, ученым, мастером и шоуменом, но при этом всю жизнь оставался, по словам Бенджамина Латроуба, «мальчиком во многих отношениях» в своём оптимизме и энтузиазме. [1387]

Пиль начал свою жизнь как подмастерье седельщика, пробовал себя в качестве обойщика, серебряных дел мастера, ремонтника часов, но в конце концов перешел к написанию портретов за деньги. В отличие от Копли и Трамбулла, Пил никогда не терял ощущения, что его живопись — это своего рода ремесло или «бизнес», не так уж сильно отличающийся от того, что он называл «другими своими ремеслами». [1388] Некоторые дворяне-покровители, впечатленные его художественным талантом, отправили его в 1767 году в Лондон для обучения у Бенджамина Уэста. Вернувшись в Америку в 1769 году, он с головой окунулся в революционное движение. Его радикализм стоил ему портретных заказов от богатых филадельфийцев, и по окончании войны он официально отказался от политики и посвятил все свои силы живописи (только портретов Вашингтона было написано шестьдесят), науке и воспитанию своей огромной художественно настроенной семьи, включая таких выдающихся и пророчески названных сыновей, как Тициан, Рембрандт и Рафаэль. К 1780-м годам он принимал активное участие во множестве проектов, начиная с чучела Бенедикта Арнольда и заканчивая триумфальной аркой высотой в сорок футов, проходящей по Маркет-стрит в Филадельфии и освещенной тысячей ламп. К сожалению, на сайте арка загорелась и была разрушена, а её создатель едва не погиб. Но подобные катастрофы не умерили энтузиазма Пила. Так или иначе он участвовал почти во всех гражданских церемониях Филадельфии в 1780–1790-х годах.

Самым известным творением Пила стал его музей, призванный, по его словам, содействовать «интересам религии и морали путем расположения и демонстрации произведений природы и искусства». [1389] Открывая его в 1786 году вместе со своим братом Джеймсом, он знал, что главным оправданием его деятельности должно стать просвещение публики в духе просвещенного республиканизма. Пиль добавил к своей филадельфийской галерее картин, особенно с изображением вождей революции, несколько окаменелостей и коллекцию чучел птиц и диких животных. Когда интерес к этому зверинцу возрос, Пил включил в него миниатюрный театр с прозрачными движущимися картинками.

В 1802 году музей был переведен в Дом штата Пенсильвания (ныне Индепенденс-холл), где он стал доходным заведением, посещаемым тысячами посетителей. В отличие от европейских музеев, которые, как правило, открывали свои экспозиции только для избранных или привилегированных групп, соответствующих европейским иерархическим обществам, музей Пила был задуман как республиканское учреждение, открытое для всех, кто мог заплатить двадцатипятицентовую входную плату. Пиль хотел, чтобы входная плата была небольшой, «потому что если музей будет бесплатным для всех, кто может его осмотреть без затрат, — говорил он, — он будет переполнен и злоупотреблен, а с другой стороны, если доступ к нему будет слишком затруднен, он потеряет свою полезность, которая заключается в предоставлении общей информации». К 1815 году музей Пила привлекал около сорока тысяч посетителей в год. [1390]