Чтение онлайн

Новая столица, как заметил один британский дипломат, «не была похожа ни на одну другую в мире». Её окружали леса, улицы были грязными и заваленными пнями, ландшафт — болотистым и кишащим комарами, а недостроенные правительственные здания стояли, как римские руины в заброшенном древнем городе. Хотя можно было легко увязнуть в красной грязи Пенсильвания-авеню, «по обе стороны главного проспекта и даже под стеной Капитолия можно было отлично пострелять бекасов и даже куропаток». [716] На Молле паслись коровы, а великолепные скверы Пьера Л’Энфана использовались как огороды. В городе не было ни одного торгового дома, ни одного клуба или театра. Проводились земельные аукционы, но заявок было мало. Надежды Вашингтона на создание в городе национального университета пошли прахом. Потомак был вычерпан, мосты построены, но все равно ни торговля, ни бизнес не приходили в столицу. Основная масса крошечного населения, казалось, получала пособие для бедных.

Федерал-Сити оставался настолько примитивной и безлюдной деревней, что, по словам секретаря британского представительства, «в его окрестностях можно проехать несколько часов, не встретив ни одного человека, который бы нарушил его размышления». [717] Поскольку дома были разбросаны и не имели номеров улиц, а немногочисленные существующие дороги не имели фонарей и часто сворачивали на коровьи тропы, люди легко терялись. Если бы Капитолий был достроен, он был бы внушительным, но палаты Сената и Палаты представителей стояли в недостроенном виде, соединенные лишь крытым дощатым настилом. Внутри Капитолия дизайн и качество исполнения были настолько плохими, что колонны раскалывались, крыши протекали, а часть потолков обрушилась. И все же Джефферсон жил надеждой, как он сказал в 1808 году, что «законченная работа будет долговечным и почетным памятником нашей младенческой республики и выдержит благоприятное сравнение с остатками того же рода древних республик Греции и Рима». [718]

«Президентский дворец», как первоначально назывался Белый дом, был самым большим домом в стране и, благодаря влиянию Вашингтона, впечатлял не меньше Капитолия, но он был таким же недостроенным. В течение многих лет его территория напоминала строительную площадку с разбросанными повсюду лачугами рабочих, туалетами и старыми кирпичными печками, настолько захламленными, что посетители президентского дома постоянно находились в опасности провалиться в яму или споткнуться о кучу мусора. Из-за нежелания скупого республиканского Конгресса тратить деньги все в столице оставалось недостроенным, сетовал английский архитектор Бенджамин Латроб, который переехал в США в 1796 году и стал инспектором общественных зданий при Джефферсоне. [719]

Другими словами, эта новая и отдалённая столица, город Вашингтон в округе Колумбия, совершенно не смогла привлечь население, торговлю, социальную и культурную жизнь, которые были необходимы для того, чтобы превратить его в Рим Нового Света, как смело предполагали его первоначальные планировщики. Вместо того чтобы обрести население в сто шестьдесят тысяч человек, которое, по прогнозам одного из городских комиссаров, «станет само собой разумеющимся через несколько лет», Вашингтон в течение следующих двух десятилетий оставался заштатной деревушкой с населением менее десяти тысяч человек, основным бизнесом которой было содержание пансионов. [720] Расположенный на болоте, Федеральный город полностью заслужил многочисленные насмешки приезжих, в том числе ирландского поэта Томаса Мура:

РЕСПУБЛИКАНЦЫ НА САМОМ ДЕЛЕ хотели иметь незначительное национальное правительство. Федеральное правительство, заявил Джефферсон в своём первом послании к Конгрессу в 1801 году, «занимается только внешними и взаимными отношениями этих штатов». Все остальное — «главная забота о наших лицах, нашей собственности и нашей репутации, составляющая великую область человеческих забот» — должно было быть оставлено штатам, которые, по мнению Джефферсона, были лучшими правительствами в мире. [722] Такое ограниченное национальное правительство означало поворот назад на десятилетие политики федералистов, чтобы восстановить то, что теоретик-республиканец из Виргинии Джон Тейлор назвал «первозданным здоровьем» Конституции. Было разрешено отменить Закон о подстрекательстве, и был принят новый либеральный закон о натурализации. Из-за того, что Джефферсон назвал федералистскими «сценами фаворитизма» и «растратой сокровищ», было приказано строго экономить, чтобы искоренить коррупцию. [723]

Унаследованное федералистами правительственное учреждение было небольшим даже по европейским стандартам XVIII века. Например, в 1801 году штаб-квартира Военного министерства состояла только из секретаря, бухгалтера, четырнадцати клерков и двух посыльных. Штат государственного секретаря состоял из главного клерка, шести других клерков (один из которых заведовал патентным бюро) и посыльного. У генерального прокурора ещё не было даже клерка. Тем не менее, по мнению Джефферсона, эта крошечная федеральная бюрократия стала «слишком сложной, слишком дорогой», а офисы при федералистах «неоправданно размножились». [724]

За предыдущее десятилетие количество офисов, безусловно, выросло. Список офисов в начале 1790-х годов занимал всего одиннадцать страниц, а десять лет спустя он заполнил почти шестьдесят страниц. [725] В предыдущих федералистских администрациях Джефферсон повсюду видел «расходы… на невиданную работу; агентства на агентствах во всех частях земли, причём для самых бесполезных или злонамеренных целей, и все они открывают двери для мошенничества и растрат, выходящих далеко за пределы мнимой прибыли агентства». [726] Таким образом, штат федеральных чиновников пришлось сильно сократить. Были ликвидированы все налоговые инспекторы и сборщики налогов, что сократило число служащих казначейства на 40%. Дипломатическое ведомство было сокращено до трех миссий — в Британии, Франции и Испании. Если бы Джефферсон мог добиться своего, он бы избавился от всех иностранных миссий. Как и другие просвещенные верующие в возможность всеобщего мира, он хотел иметь только коммерческие связи с другими странами. [727]

Республиканцы были полны решимости разрушить мечту федералистов о создании современной армии и флота. Когда в начале 1800 года Джефферсон узнал о государственном перевороте, совершенном Наполеоном в ноябре 1799 года и свергнувшем Французскую республику, он не стал делать вывод, который сделали федералисты: слишком много демократии ведет к диктатуре. Вместо этого он сказал: «Я прочитал это как урок против постоянных армий». [728] После вступления в должность он позаботился о том, чтобы военный бюджет был сокращен вдвое. Поскольку в 1790-х годах вооруженные силы были крупнейшей причиной расходов, не связанных с долгами, и составляли почти 40% от общего объема федерального бюджета, эта мера означала серьёзное сокращение общих расходов национального правительства.

Поскольку в офицерском корпусе армии преобладали федералисты, его необходимо было радикально реформировать, уволив наиболее пристрастных офицеров-федералистов и сделав остальных лояльными к республиканской администрации. Хотя Джефферсон в 1790-х годах выступал против создания военной академии, теперь он поддержал идею её учреждения в Вест-Пойнте как средства обучения офицеров республиканской армии, особенно тех, чьи семьи не имели достатка, чтобы отправить своих сыновей в колледж. Закон об установлении военного мира 1802 года, заложивший основу для реформы армии Джефферсона, наделил президента чрезвычайными полномочиями в отношении новой академии и инженерного корпуса, которому поручалось её функционирование. [729]

До тех пор, пока её не удастся основательно «республиканизировать», в армии, размещенной на Западе, оставалось три тысячи регулярных войск и всего 172 офицера. По мнению Джефферсона, для обороны Америки было достаточно ополчения штатов. Хотя военная машина флота состояла всего из полудюжины фрегатов, Джефферсон хотел заменить это подобие постоянного флота несколькими сотнями небольших мелкосидящих канонерских лодок, которые предназначались для внутренних вод и обороны гаваней. Они стали бы версией ополчения, безусловно, предназначенной для защиты береговой линии, а не для рискованных военных авантюр в открытом море. Такие небольшие оборонительные корабли, по мнению Джефферсона, никогда не смогут «стать возбудителем наступательной морской войны» и вряд ли спровоцируют морские атаки со стороны враждебных иностранных держав. [730] Постоянное военное присутствие, которого желали федералисты, было и дорогостоящим, и, что ещё важнее, угрожало свободе.

Поскольку финансовая программа Гамильтона легла в основу возросшей политической власти федерального правительства, её, прежде всего, необходимо было ликвидировать — по крайней мере, в той степени, в какой это было возможно. Джефферсона удручало, что его правительство унаследовало «ограниченные, английские, полуграмотные идеи Гамильтона». «…Мы можем выплатить его долг за 15 лет, но мы никогда не сможем избавиться от его финансовой системы». Но кое-что можно было сделать. Все внутренние акцизы, которые федералисты придумали для того, чтобы люди чувствовали энергию национального правительства, были отменены. Для большинства граждан присутствие федерального правительства свелось к доставке почты. Такое незначительное и далёкое правительство, отмечал один из наблюдателей в 1811 году, «слишком мало ощущалось в обычных жизненных заботах, чтобы соперничать в какой-либо значительной степени с более близким и мощным влиянием, оказываемым деятельностью местных органов власти». [731]