Чтение онлайн

Большая часть сохранившейся переписки Бёрра касается либо покровительства и влияния, либо спекулятивных схем получения денег. Многие из его писем — это наспех нацарапанные заметки занятого человека, у которого не было ни времени, ни желания излагать многое на бумаге. Они предназначались на данный момент и, в отличие от писем других основателей, редко писались с расчетом на будущую аудиторию. В самом деле, однажды он предупредил своих клерков: «Написанное остается». [692] Он всегда опасался, что его письма могут «оплошать», и поэтому старался избегать в них слишком многозначительных слов. «Если бы было тактично, я бы писал просто», — сказал он однажды, но в его заговорщицком мире редко можно было писать просто. К своим письмам он неоднократно прикладывал предупреждения: «Ничего не говорите об этом другим людям», или «Пусть не возникнет подозрений, что вы в курсе этих дел», или «Не должно показаться, что на рекомендацию повлиял я», или «Не должно показаться, что вы и я действуем согласованно». [693]

Но особенность переписки Бёрра выходит за рамки его стремления к спешке и секретности. Бёрр никогда не развивал свои идеи о конституционализме или государственной политике так, как это делали другие государственные деятели революции, потому что, по правде говоря, его мало волновали подобные вопросы. Если у него и были какие-то идеи относительно новой федеральной Конституции 1787 года, он не оставил о них никаких записей. Ему также нечего было сказать о большой финансовой программе федералистов начала 1790-х гг. Хотя в 1791 г. — в год своего избрания в Сенат США — он упомянул план Гамильтона по созданию национального банка, он признался, что не читал аргументов Гамильтона. [694] Бёрр не имел «никакой теории», говорили о нём; он был «просто человеком фактов». Похоже, его не очень заботило, что о нём подумают потомки. Бёрр, сказал Гамильтон в своём самом уничтожающем обвинении, «никогда не проявлял стремления к славе». [695]

Бёрр никогда не притворялся общественным деятелем, как это делали Вашингтон, Джефферсон, Адамс, Мэдисон, Гамильтон и другие основатели. В нём не было ничего самодовольного и лицемерного. Возможно, потому, что он был так уверен в своём аристократическом происхождении, у него не было той эмоциональной потребности, которая была у других государственных деятелей Революции, оправдывать свой джентльменский статус, постоянно выражая отвращение к коррупции и любовь к добродетели.

В начале 1790-х годов Бёрр мог пойти по нескольким направлениям; только ряд случайностей и его собственный темперамент привели его в Республиканскую партию. Он выступал против договора Джея и поддерживал Демократическо-республиканские общества вопреки критике Вашингтона. Когда его попытки стать вице-президентом в 1796 году не увенчались успехом, он потерял интерес к своему месту в Сенате; он перестал посещать заседания и посвятил своё внимание зарабатыванию денег с помощью спекуляций. Поскольку в законодательном собрании штата было больше возможностей для заработка, чем в Конгрессе, он вошёл в собрание Нью-Йорка в надежде помочь своим деловым партнерам и восстановить своё личное состояние. Он добивался освобождения от налогов, хартий на строительство мостов и дорог, земельных щедрот, прав иностранцев на владение землей — любых схем, в которых были заинтересованы он и его друзья. Его махинации с Манхэттенской компанией в 1798–1799 годах, когда он использовал государственную хартию для обеспечения водой города Нью-Йорка в качестве прикрытия для создания банка, были лишь самой известной из его корыстных махинаций.

Политические способности Бёрра были необычайно велики. Он разработал удивительно современные практические методы организации Республиканской партии и привлечения избирателей. В конце концов он создал настолько сильную политическую машину в Нью-Йорке, что смог провести республиканцев в ассамблею штата на весенних выборах 1800 года. Ремесленники и другие рабочие Нью-Йорка были особенно возмущены пренебрежением Гамильтона и федералистов к их интересам, и на выборах в ассамблею они поддержали республиканцев с перевесом два к одному.

Поскольку законодательное собрание Нью-Йорка выбирало президентских выборщиков, кандидаты в президенты от республиканцев получили бы все двенадцать голосов выборщиков Нью-Йорка в том же году. Пугающая перспектива того, что Джефферсон может стать президентом, заставила отчаявшегося Гамильтона призвать губернатора Джона Джея изменить задним числом избирательные правила штата и отменить результаты выборов, сказав Джею, что «в такие времена, как те, в которые мы живём, не стоит быть слишком скрупулезным». По его словам, необходимо «не допустить, чтобы атеист в религии и фанатик в политике завладели штурвалом государства». Джей так и не ответил, написав на обратной стороне письма Гамильтона: «Предлагаю меру в партийных целях, которую мне не подобает принимать». [696]

ПОСКОЛЬКУ РЕСПУБЛИКАНЦЫ знали, что Нью-Йорк будет иметь решающее значение на президентских выборах 1800 года, они выдвинули Бёрра своим кандидатом в вице-президенты. Однако никто из республиканцев не ожидал, что он получит столько же голосов выборщиков, сколько и Джефферсон.

Для избрания в Палату представителей требовалось девять штатов. Хотя федералисты имели большинство конгрессменов в этом временном Конгрессе, они контролировали только шесть делегаций штатов, а республиканцы — восемь. Делегации двух штатов, Вермонта и Мэриленда, были поровну разделены между двумя партиями. Возникла перспектива, что президент не будет избран к инаугурации 4 марта 1801 года. В воздухе витали самые разные планы — от идей федералистов о том, что Конгресс, в котором доминировали федералисты, должен выбрать временного президента, до идей республиканцев о проведении новых выборов. Федералисты полагались на юридические и конституционные манипуляции, а республиканцы — на веру в народ, создавая то, что один ученый назвал «плебисцитарным принципом» президентства — представление о том, что президентство по праву принадлежит тому кандидату, чья партия получила мандат от избирателей. Сам Джефферсон описывал президентство в таких терминах: «Обязанность главного судьи…», — говорил он, — «объединить в себе доверие всего народа», чтобы «произвести объединение сил всего народа и направить их в единое русло, как если бы все составляли одно тело и один разум». [697]

Федералисты думали, что им удастся убедить некоторых конгрессменов переголосовать за Бёрра. Действительно, страх федералистов перед Джефферсоном был настолько велик, что многие из них считали, что избрание Бёрра — лучший способ не допустить Джефферсона к президентскому креслу. Бёрр, по мнению федералиста Теодора Седжвика из Массачусетса, был гораздо более безопасным выбором, чем Джефферсон. Бёрр не был демократом, он не был привязан к какой-либо иностранной нации и не был энтузиастом какой-либо теории. Он был обычным эгоистичным, заинтересованным политиком, который продвигал все, что ему было выгодно. По словам Седжвика, «сам эгоизм» Бёрра был его спасительной чертой. По словам Седжвика, Бёрр получил столько личной выгоды от национальной и торговой систем федералистов, что не стал бы ничего делать для их разрушения. [698]

Гамильтон, например, был с этим категорически не согласен. Для него (и для Джефферсона тоже) репутация Бёрра как «эгоиста» была именно проблемой. Возможно, Бёрр и представлял собой то, чем в конечном итоге станет большинство американских политиков, — прагматичных, идущих на контакт людей, но для Гамильтона и Джефферсона он нарушал все, ради чего, по их мнению, и затевалась Американская революция. Гамильтон не сомневался, что «по всем добродетельным и благоразумным расчетам» Джефферсон должен быть предпочтительнее Бёрра. По его словам, это был вопрос характера: У Бёрра его не было, а у Джефферсона, по крайней мере, были «претензии на характер». [699]

Когда казалось, что выборы закончатся с равным счетом, Гамильтон не жалел сил, пытаясь убедить своих коллег-федералистов поддержать Джефферсона, а не Бёрра. В течение пяти или шести недель в декабре 1800 года и январе 1801 года он писал письмо за письмом, пытаясь не допустить, чтобы Бёрр стал президентом. «Ради всего святого, — умолял он Седжвика, — пусть федеральная партия не несет ответственности за возвышение этого человека». «Бёрр, — снова и снова сообщал он своим корреспондентам, — достаточно сангвиник, чтобы надеяться на все, достаточно смел, чтобы пытаться сделать все, достаточно злобен, чтобы не бояться ничего». [700] Гамильтон предпочитал Джефферсона, хотя они были личными врагами; он говорил: «Если и есть на свете человек, которого я должен ненавидеть, так это Джефферсон». И он также знал, что с Бёрром все было наоборот: он всегда хорошо ладил с ним лично. Но, говорил Гамильтон, личные отношения не должны иметь значения в этом вопросе. На кону стояло выживание страны, и «общественное благо, — настаивал он, — должно быть превыше всех частных соображений». [701]

Бёрр мало что сделал во время кризиса, чтобы опровергнуть репутацию эгоиста. Хотя он не вел кампанию за президентство и не обращался к федералистам, он также не объявил, что откажется от президентства и уйдёт в отставку, если будет избран. Многие республиканцы никогда не простили ему нежелания жертвовать собой ради дела; они предполагали, что он интриговал против Джефферсона. Этого он не делал, но он, безусловно, был зол на многих республиканцев, особенно на тех из Виргинии, которые обманули его в 1792 и 1796 годах.

В течение нескольких дней в середине февраля 1801 года Палата представителей голосовала тридцать пять раз, не имея большинства голосов. День инаугурации, 4 марта, становился все ближе. Республиканские газеты заговорили о военном вмешательстве. Губернаторы Виргинии и Пенсильвании начали готовить ополчение своих штатов к действиям. В столице собирались толпы, угрожая помешать назначению президента по закону. 15 февраля Джефферсон написал губернатору Виргинии Джеймсу Монро, что республиканцы предупредили федералистов, что любое законодательное назначение президента приведет к вооружению средних штатов и предотвращению любой «подобной узурпации». Более того, республиканцы угрожали созвать новый конституционный конвент, что, по словам Джефферсона, вызывало у федералистов «ужас; поскольку при нынешнем демократическом духе Америки они боятся, что потеряют некоторые из любимых пунктов конституции». [702]