Чтение онлайн

Только победа республиканцев на выборах в 1800 году положила конец этой угрозе и привела, в глазах многих американцев, к успешному завершению всю революционную авантюру двух с половиной десятилетий. Действительно, «Революция 1800 года», как позже назвал её лидер республиканцев и третий президент США Томас Джефферсон, «была такой же настоящей революцией в принципах нашего правительства, как и революция 1776 года в его форме». [681] Он и его Республиканская партия заняли президентское кресло и обе палаты Конгресса в 1801 году с мировоззрением, которое в корне отличалось от мировоззрения федералистов. Республиканцы не только выступали против традиционных монархий с их раздутыми органами управления, высокими налогами, непомерными долгами и постоянными армиями и за республики с минимально возможным правительством, но и мечтали о мире, отличном от всех когда-либо существовавших, о мире демократических республик, в котором наконец-то будет ликвидировано бедствие войны и воцарится мир между всеми народами. Неудивительно, что избрание Джефферсона помогло убедить отчаявшегося Александра Гамильтона, блестящего лидера федералистов, который, как никто другой, преследовал героические мечты эпохи, «что этот американский мир не предназначен для меня». [682]

ДЖЕФФЕРСОН ОЛИЦЕТВОРЯЛ собой эти революционные преобразования. Его идеи о свободе и демократии оставили такой глубокий след в будущем его страны, что, несмотря на настойчивые попытки очернить его репутацию, до тех пор, пока существуют Соединенные Штаты, он будет оставаться верховным выразителем самых благородных идеалов и самых высоких устремлений нации.

Однако сам Джефферсон был самым маловероятным из популярных радикалов. Он был хорошо связанным и высококультурным южным землевладельцем, которому никогда не приходилось бороться за своё положение в Виргинии. Богатство и досуг, сделавшие возможным его великий вклад в свободу и демократию, обеспечивались трудом сотен рабов. Он был высоким — шесть футов два-три дюйма — и крупным, с рыжеватым веснушчатым цветом лица, яркими ореховыми глазами и волосами цвета меди, которые он обычно носил не распушенными в косу. В отличие от своего соратника по революции Джона Адамса, с которым он и воевал, и дружил на протяжении пятидесяти лет, он был сдержанным, самообладающим и неизлечимо оптимистичным, иногда до степени квиксизма. Хотя он мог быть проницательным и практичным, его чувство будущего иногда искажалось. Например, в 1806 году он считал, что Норфолк, штат Виргиния, скоро превзойдет Нью-Йорк как великий торговый город и со временем станет «величайшим морским портом в Соединенных Штатах, за исключением, пожалуй, Нового Орлеана». [683] Он не любил личных споров и всегда был обаятелен в общении лицом к лицу как с друзьями, так и с врагами. Но на расстоянии он умел ненавидеть, и поэтому многие его противники пришли к выводу, что он двуличен и двусмыслен.

Он был, несомненно, сложным человеком. Самые возвышенные идеи сочетались в нём с проницательной закулисной политикой. Он не жалел себя ни в чём и был навязчивым покупателем, но при этом восхвалял простого фермера, свободного от соблазнов рынка. Он ненавидел навязчивое делание денег, разросшиеся банки и либерально-капиталистический мир, возникший в северных штатах в начале XIX века, но никто в Америке не сделал больше, чтобы этот мир возник. Хотя он вел самые аккуратные и скрупулезные счета своих ежедневных операций, он никогда не суммировал свои прибыли и убытки. Он считал, что государственные долги — это проклятие здорового государства, однако его личные долги постоянно росли, когда он брал и брал в долг, чтобы покрыть свои растущие расходы. Он был утонченным человеком, который не любил ничего лучше, чем свой отдалённый дом на вершине горы в Виргинии. В итоге этот рабовладельческий аристократ стал самым важным апостолом свободы и демократии в истории Америки.

Незначительная победа Джефферсона на президентских выборах 1800 года подтвердила изменение хода национальных событий. Джефферсон получил семьдесят три голоса выборщиков против шестидесяти пяти у кандидата от федералистов Джона Адамса. В течение нескольких недель даже такая близкая победа была под вопросом. Поскольку в первоначальной Конституции не было указано, что выборщики должны различать голоса за президента и вице-президента, и Джефферсон, и кандидат в вице-президенты от республиканцев Аарон Бёрр получили одинаковое количество голосов выборщиков. Из-за такого равенства голосов выборы, согласно Конституции, должны были быть перенесены в Палату представителей, где делегация каждого штата в Конгрессе имела бы один голос. Вновь избранный Конгресс, в котором доминировали республиканцы, должен был быть сформирован только в декабре 1801 года. Внезапно возникла вероятность того, что федералисты в Конгрессе смогут организовать избрание Аарона Бёрра президентом.

Многие федералисты хотели сделать именно это, в том числе и Джон Маршалл, которого Джон Адамс в последние дни своей администрации назначил главным судьей Соединенных Штатов. Маршалл совсем не знал Бёрра, но был знаком с Джефферсоном, его двоюродным братом, и у него были «почти непреодолимые возражения» против характера Джефферсона. [684] Маршалл опасался того, как лидер республиканцев повлияет на авторитет нации и президентства, на коммерческую и банковскую системы федералистов, а также на американскую внешнюю политику. Федералисты полагали, что Джефферсон — доктринер-демократ, который хочет вернуть страну к чему-то, напоминающему Статьи Конфедерации, и что он находится в кармане Франции и, скорее всего, вступит в войну с Великобританией. Бёрр не представлял такой угрозы. Некоторые федералисты считали, что с Бёрром можно договориться. Страна находилась на грани конституционного кризиса.

В НАЧАЛЕ 1790–Х ГОДОВ Аарон Бёрр был одним из самых многообещающих лидеров американской политики. Он был членом Сената Соединенных Штатов от Нью-Йорка, а на выборах 1796 года получил тридцать голосов выборщиков в пользу президента. Казалось, у него было все, что только может пожелать джентльмен: внешность, обаяние, необыкновенные способности, образование, полученное в Принстоне, выдающиеся заслуги в революции и, самое главное, знатная родословная. Джон Адамс говорил, что «ни в одной стране он не знал более явного предубеждения в пользу рождения, происхождения и родословной, чем в случае с полковником Бёрром». В отличие от большинства других лидеров революции, которые первыми в своих семьях посещали колледж, Бёрр был сыном президента Принстона и внуком другого президента Принстона — Джонатана Эдвардса, самого известного богослова Америки XVIII века, и, по словам Адамса, он «был связан кровными узами со многими уважаемыми семьями в Новой Англии». [685] Это предположение, что он уже был аристократом по крови, отличало Бёрра от большинства других лидеров революционного поколения. В нём всегда чувствовалось превосходство, и он всегда считал себя более джентльменом, чем другие люди. [686]

Он, безусловно, стремился жить жизнью аристократического джентльмена восемнадцатого века. У него было все самое лучшее — изысканные дома, элегантная одежда, роскошные кареты, превосходные вина. Его сексуальные излишества и прославленная либеральность вытекали из его традиционных европейских представлений о джентльменстве. Поскольку настоящие джентльмены не должны были зарабатывать на жизнь трудом, он не мог относиться к своей юридической практике или даже к деньгам — этому «ничтожному предмету» — ни с чем, кроме отвращения. [687] Как идеальный честерфилдовский джентльмен, он почти никогда не раскрывал своих внутренних чувств. В некоторых отношениях он был весьма просвещен, особенно в своём неприятии рабства (несмотря на то, что сам владел рабами) и в своей передовой позиции по вопросу о роли женщин. [688]

Главный недостаток желания Бёрра стать аристократом восемнадцатого века заключался в том, что у него не было денег, чтобы воплотить его в жизнь. По его словам, деньги были «презренными». [689] Несмотря на то что он был одним из самых высокооплачиваемых адвокатов в Нью-Йорке, из-за своей роскошной жизни он постоянно влезал в долги и часто оказывался на грани банкротства. Он брал в долг снова и снова и создавал сложные кредитные структуры, которые всегда грозили рухнуть. Именно это неуверенное финансовое положение в сочетании с его грандиозными ожиданиями привело к тому, что он стал заниматься корыстной политикой.

Бёрр легко мог бы стать федералистом. Он рассматривал политику в основном в традиционных терминах — как состязания между «великими людьми» и их последователями, связанными нитями интересов и влияния. Он считал, что человек с его родословной и талантом должен занимать высокий пост как само собой разумеющееся, и что, естественно, государственные должности должны использоваться для поддержания его положения и влияния. Помимо того, что политика могла сделать для его друзей, семьи и его лично, она не имела для него большого эмоционального значения. Политика, как он однажды выразился, это «веселье, честь и прибыль». [690]

Конечно, другие политики ранней Республики смотрели на политику примерно так же, как и Бёрр, особенно в Нью-Йорке с его семейными фракциями Клинтонов, Ливингстонов, Ван Ренсселеров и Шуйлеров. Однако ни один политический лидер его масштаба не тратил столько времени и сил на столь откровенные интриги ради собственной личной и политической выгоды. И ни один из других великих государственных деятелей Революции не был так невосприимчив к идеологии и ценностям Революции, как Бёрр.

Бёрр, безусловно, не испытывал того отвращения к использованию патронажа, или того, что часто называли «коррупцией», которое было у такого идеолога революции, как Джефферсон. Бёрр совершенно беззастенчиво рекомендовал всех и каждого на должность — даже, в конце концов, самого себя. Джефферсон вспоминал, что впервые встретил Бёрра, когда тот был сенатором от Нью-Йорка в начале 1790-х годов, и сразу же проникся к нему недоверием. Он вспоминал, что когда администрации Вашингтона и Адамса собирались сделать важное военное или дипломатическое назначение, Бёрр быстро приезжал в столицу, «чтобы показать себя» и дать понять администрации, по словам Джефферсона, «что он всегда на рынке, если он им нужен». Ревностное отношение Бёрра к покровительству сыграло решающую роль в том, что в конечном итоге Джефферсон убедился, что Бёрр — не тот республиканец, который нужен Джефферсону. [691]

Для Бёрра дружба с людьми, создание личной преданности и связей были способом ведения политики и жизни общества. Аристократы были покровителями, и у них были клиенты, которые были им обязаны. Поэтому Бёрр стремился покровительствовать как можно большему числу людей. Его знаменитая либеральность и щедрость выросли из этой потребности. Как любой «великий человек» той эпохи, он даже покровительствовал молодым художникам, в том числе нью-йоркскому живописцу Джону Вандерлину, которого он отправил в грандиозное турне по Европе.