Чтение онлайн

— Тёща.

«Тёща.»

Слово раскатывается по тихому коридору, как гром среди ясного неба. Краем глаза замечаю, как взгляд Алисы впивается в меня. Но я не могу оторвать взгляда от профиля Имрана. Он сказал это так… естественно. Как о факте, который не подлежит обсуждению.

Владислав приподнимает брови. Его лицо озаряется искренним, даже немного озорным удивлением.

— О-о-о! Когда это ты успел? Буквально неделю назад планов о женитьбе не было!

Он дружески хлопает Имрана по плечу.

— Все случилось спонтанно, да. Потом обсудим.

— Нужно будет встретиться в спокойной обстановке, познакомиться! — добавляет врач. Его взгляд скользит по мне с новым, оценивающим интересом. — До встречи… И, повторюсь, все будет хорошо. Я обычно не говорю таких слов, но тут уверен.

Кивнув нам, уходит по своим врачебным делам.

Мы остаемся втроем в пустом коридоре. Тут вроде бы очень тихо, но внутри меня настоящий ураган. Столько всего в моей жизни случилось за последние дни, что мозг отказывается анализировать. В голове раздрай.

В груди бушует странная, оглушительная смесь чувств. Испуг — от того, как легко и публично он определил наши отношения. В такой ужасный момент кто-то поздравляет его с женитьбой. Но поверх всего этого, сильнее всего, нарастает волна жгучего, почти невыносимого тепла.

Он сказал «тёща». Он представил меня. Не как случайную попутчицу, не как проблему, которую нужно решить. Он ввёл меня в круг своих личных, доверительных связей. Своему знакомому врачу. Чтобы тот знал, что для него это важно. Чтобы тот относился к моей маме не как к очередной пациентке, а как к чему-то личному.

Это не жест для галочки. А жест собственника. Но не в плохом смысле. Это буквально заявление: «Она моя. Под моей защитой».

Едва врач уходит, Имран снова поворачивается ко мне, и я встречаю его взгляд.

— Всё в порядке?

— Более чем, — тихо отвечаю. — Ты давно знаком с ним?

— Лет десять, — усмехается Карахан. — Если он дал слово, что все будет хорошо, значит, так и будет, Алина.

В этом чудовищном дне, в этом кошмаре, он стал моей самой надежной и неожиданной опорой. И пусть это началось со сделки, пусть я до сих пор ничего не понимаю… но в данный момент, глядя в его спокойные глаза, я действительно чувствую его женой, хотя подобного ощущения не было еще три часа назад.

Я вздрагиваю, когда слышу мужской крик. Повернувшись, вижу, как из лифта выходит папа и его правая рука.

— Какого черта ты сюда приперлась? — Отец обращается ко мне. Только бог знает, как мне сейчас стыдно перед Имраном, который закрывает нас с Алисой собой. — Твоя мать тут из-за тебя. Как не стыдно прибегать, а? Еще и со своим… этим ублюдком!

Отец накатывается на нас, как пьяная волна. Он тычет толстым пальцем в мою сторону. Алиса цепляется за мою спину, замирая от страха.

А вот я не боюсь. Совсем!

Время замедляется. Я вижу, как мышцы на скуле Имрана резко сокращаются. Он не меняет позы, не отступает ни на шаг.

Не повышает голос. Напротив — говорит слишком тихо. Однако в этом тихом, низком бархатном тоне столько угрозы:

— Ублюдок здесь только один, — произносит Имран так чётко, что каждое слово отдается эхом в ушах. Его холодный и прямо взгляд, как стальной клин впивается в отца. — И это ты. Человек, который поднимает руку на женщину. Который смеет являться сюда, где она лежит с трещиной в черепе. Твое право находиться здесь закончилось в тот момент, когда ты её ударил.

Отец фыркает, пытаясь сохранить наглость, но вижу, как дрогнула его нижняя губа. Его «правая рука» делает неуверенный шаг вперёд.

— Ты кто такой, чтобы… — начинает отец.

— Я тот, кто уже связался с участковым следователем и напомнил ему о статье 111 Уголовного кодекса. «Тяжкий вред здоровью», — невозмутимо перебивает Имран. — Твой арест — формальность. Сейчас тебя должны были отпустить под подписку? Заблуждение. Максим уже подал ходатайство об изменении меры пресечения. Учитывая твой… темперамент и повторность инцидента, суд рассмотрит вариант СИЗО. Для твоего же спокойствия.

Отец бледнеет. Он не ожидал такого. Скорее ожидал истерики, слез, униженных просьб с моей стороны, чтобы он прекратил издеваться над мамой.

— Ты… ты ничего не докажешь! — сипит он, но в его голосе уже трещит страх.

— Доказательства собраны. Протокол осмотра места, показания дочери, заключение судмедэксперта, который сейчас оформляет документы, — Имран перечисляет, слегка наклонив голову. — И мое свидетельство как лица, обнаружившего потерпевшую в тяжёлом состоянии и организовавшего помощь. Моё слово имеет вес. И ты только что при свидетелях оскорбил мою жену и угрожал ей. Это уже новый состав. Уходи, Абрамов. Сейчас же. Пока я разрешаю тебе уйти на своих ногах, а не в сопровождении охраны этой больницы, с которой у меня, к слову, долгосрочный контракт.

Давящая, абсолютная тишина. Отец смотрит на него в упор. Я отчетливо вижу, как в его глазах гаснет злость, сменяясь животным, неприкрытым страхом. Он что-то бормочет себе под нос, бросает на меня полный ненависти взгляд и, толкнув своего приятеля, разворачивается и почти бежит обратно к лифту.

Дрожь, которую я сдерживала, вырывается наружу. Всё тело трясёт. Но это не страх. Это шок, адреналин и… невероятное, оглушительное облегчение.

Имран не смотрит на удаляющуюся спину. Он поворачивается ко мне. Его лицо всё ещё серьезно, но взгляд смягчается. Он молча берет мою ледяную, дрожащую руку и тянет меня немного в сторону. К окну, подальше от Алисы, чтобы она не слышала.

— Дыши, — говорит тихо, уже своим обычным тоном. — Всё кончено.

Но он ещё не закончил. Потому что достаёт телефон и одним нажатием набирает номер.

— Владислав, — говорит он в трубку. Его голос снова деловой, но с оттенком просьбы. — Да, он только что был здесь. Уехал. Да, меры приняты. Слушай, я прошу об одолжении. Моя жена. Ей нужно увидеть мать. Хотя бы на две минуты. Чтобы убедиться своими глазами. Договорись с постовой медсестрой, пожалуйста.

Он слушает ответ, кивает.

— Спасибо. Очень.

Он кладет трубку. И вот тогда, глядя на его профиль, на эту сосредоточенность, с которой он только что разрушил угрозу и тут же, не теряя темпа, решил мою самую глубокую, невысказанную потребность — увидеть маму, — я чувствую, как в глазах выступают слёзы. Это не слёзы слабости. Это слёзы от того, что кто-то видит. Видит не только внешнюю панику, но и внутреннюю, тихую агонию. И действует. Беспощадно там, где нужно. И невероятно бережно там, где это важно.

— Зачем? — вырывается у меня шёпотом. — Зачем ты всё это делаешь?