Чтение онлайн

Бартоломе указал ей на простую скамью посреди зала. Она села с видимым облегчением, точно ей трудно было стоять без чьей-либо поддержки. Однако ни волнения, ни страха не заметил Бартоломе в ее потухших глазах. Донья Анна была спокойна, но это было спокойствие мумии или спокойствие существа, которое осознает себя скорее трупом, чем живым человеком.

По утомленному виду, по одышке Бартоломе определил, что у бедной женщины, вероятно, больное сердце.

— Я знаю, вы велели мне прийти, чтобы расспросить о моем муже, — тихо заговорила она. — Мы с Фернандо были помолвлены с тринадцати лет… Наши родители договорились о предстоящем браке, когда мы были еще детьми. Наверно, я даже любила его… Тогда Фернандо казался мне добрым, отзывчивым, даже простодушным… Как жестоко я ошибалась! А может, он просто очень сильно переменился… Это случилось после того, как погиб его брат Лоренсо… Через полгода после этого мы обвенчались… Потом Фернандо пришлось пережить еще более тяжкое горе — смерть отца и матери… И все же… первые пять лет нашей совместной жизни были не так уж плохи… Правда, с каждым днем я замечала, что он все более и более холоден со мной… Потом он стал исчезать… Сперва на несколько дней, потом на несколько недель… Позже я узнала, что он работал в своей подземной лаборатории… И вот однажды, я хорошо помню этот день, это было десять лет назад, 23 сентября… Он пришел ко мне поздно вечером… Я едва узнала его… Он был странно возбужден, глаза горели. «Я добился своего! — воскликнул он. — Сегодня я наконец добился своего! Я овладел силами ада! Сегодня сам дьявол явился ко мне! Он сказал, что будет помогать мне в моих замыслах!» Я не поверила своим ушам. Тогда де Гевара схватил меня за руку и потащил вниз, в подземелье… До этого он никогда еще так грубо не обращался со мной… Потом это стало обычным… Я никогда не забуду, какое жуткое впечатление произвела на меня его лаборатория, когда я оказалась там в первый раз… Он втолкнул меня в магический круг и стал выкрикивать заклинания… Сперва я подумала, что он помешался, но затем поняла, что дело обстоит куда хуже… Мой муж отрекся от Христа, продал свою душу дьяволу!

— Что же дальше? Он вызвал дьявола?

— Да. Не знаю, как ему это удалось, но я вдруг увидела ужасное, косматое чудовище… Я потеряла сознание… Очнулась я у себя в спальне… Со мной была только старая служанка Инесилья. Наверно, она и привела меня в чувство.

— Как я понимаю, де Гевара не оставил вас в покое?..

— Да. На следующий день он пришел снова. Я отказалась идти с ним и указала на распятие, которое висело у изголовья моей кровати. Тогда он сорвал распятие со стены и ударил меня, — донья Анна невольно коснулась рукой виска, словно все еще ощущала боль. — И я опять лишилась чувств… С этого времени и начались мои мучения… Я превратилась в пленницу, в заключенную… Де Гевара думал, что я могу выдать его, и больше не позволял мне выходить из дома. Когда он исчезал, он оставлял старого слугу, преданного ему, как пес, стеречь меня…

Бартоломе не задавал ей вопросов. Он дал возможность этой женщине, в течение десяти лет обреченной на одиночество и молчание, высказать все, что было у нее на душе. Донья Анна не проклинала, не плакала, не жаловалась. Ее голос звучал тихо и монотонно, а частые паузы были вызваны отнюдь не волнением, а тем, что ей просто не хватало воздуха. Но от этого ее простой, безыскусный рассказ становился еще ужаснее. Точно призрак, вставший из могилы, повествовал о своей загубленной жизни. Бартоломе невольно почувствовал, что у него у самого сжимается сердце от жалости к этой страдалице. К сожалению, он почти ничего не мог для нее сделать.

Донья Анна не смотрела на инквизитора. Она смотрела прямо перед собой, но так, словно ничего вокруг не видела. Слезы уже много лет не бежали из этих потускневших глаз — они давно были выплаканы. Ни гнев, ни досада не оживляли ее взгляда. Тот, кто слишком много страдал, в конце концов перестает ощущать страдания.

— Иногда он приносил свои чертовы зелья, — продолжала она, — те, что ему удавалось сварить в подземелье, и испытывал на мне их действие… Он заставлял меня глотать эту отраву… Однажды я заболела… Целую неделю у меня был жар, я не могла ничего есть… Ине-силья думала, что я не выживу… Но Бог не допустил… В другой раз, глотнув еще какой-то гадости, я опять потеряла сознание… Как-то я отказалась пить… И тогда де Гевара разжал мне зубы кинжалом… И я глотала отвар пополам с собственной кровью…

— Боже мой, почему же вы до сих пор никому ничего не рассказывали?! Почему не поделились со своим духовником?! Почему не пожаловались властям, наконец?!

— Я же объясняла, мне не позволялось никуда выходить… Господи, десять лет я не могла исповедоваться и причаститься! Только через Инесилью поддерживала я связь с этим миром!.. Если не считать моего мужа, конечно… До сих пор не знаю, почему он не убил меня… Может быть, я была ему нужна для его опытов. Может быть, он боялся разоблачения, боялся: догадаются, что я умерла не своей смертью… Впрочем, едва ли он чего-нибудь боялся… Скорее, ему просто нравилось ощущать свою власть надо мной, нравилось меня мучить… Что проку в бессловесном трупе? Ему нравилось терзать живого…

— Дочь моя, — сказал Бартоломе, — я прошу вас ответить лишь на пару вопросов, после этого вы можете быть свободны. Разумеется, я буду вынужден вызвать вас еще раз или два, но постараюсь не беспокоить вас напрасно. Скажите мне, откуда у вашего мужа эти ужасные шрамы?

— Шрамы? — донья Анна непонимающе посмотрела на него.

— У него вся спина исполосована. Вид такой, словно его немилосердно стегали плеткой. И, может быть, не однажды.

— Не знаю, — растерянно ответила она. — Возможно… Но я ничего не знаю.

— Как же так?

— Видите ли, последние десять лет мы не жили, как супруги. Наверно, у де Гевары были любовницы. Наверно. А может быть, это были суккубы [18] … Да, скорее всего, так оно и было…

— И вы никогда не видели у него этих шрамов?

— Никогда.

— И не можете предположить, кто бы мог его так избить?

— Не знаю. Кто угодно. Он никого не любил. Его тоже никто не любил. Кроме, разве что, собаки…

— Собаки?

— Да, единственное существо, к которому мой муж, по всей видимости, был привязан, это его борзой пес. Он назвал его Цербером. Даже собаке он дал адское имя! Цербер никого не признавал, кроме де Гевары… Но, я думаю, предел терпения есть у всех, даже у животных… В конце концов, даже он изменил дону Фернандо. Я слышала, он искусал своего хозяина.

— Да, действительно, — подтвердил Бартоломе, — у де Гевары есть следы от укусов на правой руке. Так вы говорите, Цербер бросился на него? Взбесился? Может, дон Фернандо на собаке тоже испытывал свои зелья?

— Нет, едва ли. Просто есть Бог на свете. И рано или поздно все должны были отвернуться от такого злодея. Все!

— Предел терпения, — задумчиво повторил Бартоломе. — Дочь моя, это вы написали донос?

— Да, — кивнула она.

— Вы хотели отомстить за все причиненные вам страдания?

— Нет, — покачала головой донья Анна. — Я не думала о мести. Я лишь сделала то, что мне надлежало сделать. Я лишь выполнила свой долг христианки.

— Как же вам это удалось?

— Однажды Инесилья вернулась из города и рассказала об учреждении святого трибунала. И я поняла, что пришел мой час. Этой же ночью я написала донос. Я изложила все, что мне было известно. К счастью, де Гевара в ту ночь меня не побеспокоил… Утром я наказала Инесилье тайно вынести бумагу из дома и отдать ее первому же встречному монаху-доминиканцу. Он бы догадался, что с ней следует делать. Инесилья спрятала донос в корзине для покупок… Вот и все.

— Вы поступили правильно, дочь моя, — сказал Бартоломе и про себя добавил: «Черт побери, этот мерзавец и в самом деле заслужил костер!» Он даже перестал раскаиваться, что подверг де Гевару пытке.

— Я лишилась всего, — добавила донья Анна, — здоровья, благосостояния, даже доброго имени, ведь в глазах света я теперь жена колдуна. Но, поверите ли, после стольких лет мучений я, наконец, счастлива. Я спокойна. Вы не представляете себе, какое это счастье — жить спокойно. Бывало, я месяцами не видела де Гевару. Но каждую минуту я ждала, что он вот-вот появится, и мои мучения возобновятся. Я вздрагивала при каждом шорохе, прислушивалась к каждому стуку… А сейчас я знаю: он не придет. Я могу лечь спать, не боясь, что очнусь в аду… Он не придет. Он в тюрьме. Я думаю, мне осталось жить считанные месяцы, а может быть, недели, даже дни… Но эти дни я буду жить спокойно. Я буду спокойно спать, спокойно молиться… Он не придет. Он не придет, не правда ли?

— Он не придет, — успокоил ее Бартоломе. — Он не придет, обещаю вам. И если я еще сомневался в его виновности, то ваши слова вполне убедили меня.

Долорес не ошиблась. Он пришел. Она ждала, ждала, сама не зная, надеется она на эту встречу или боится ее. Но однажды вечером, услышав стук в дверь, она сразу поняла: это он. Поздним гостем не мог быть Рамиро: вечера он обычно коротал со своими товарищами в таверне. Это не могла быть приятельница Франсиски: после того как мать и дочь побывали в застенках инквизиции, соседи стали избегать их. Это не могла быть подруга Долорес: она бы не отважилась гулять так поздно.