Чтение онлайн

– Подходит. Сделаю все в лучшем виде.

– Я помогу с разгрузкой, - вызывается Доррин.

– Давай. Надо бы и Петру кликнуть, - ворчит Яррл, открывая дверь кузницы пошире.

Вчетвером - отец с дочкой и двое подмастерьев - они разгружают воз.

– Ах, Гонсар... будь он неладен, - бормочет кузнец, проводив взглядом укатившую подводу, и переводит глаза на Доррина: - Твоих рук дело?

Юноша мнется. Петра лукаво улыбается.

Доррин хотел было уклониться от ответа, но укол головной боли заставляет его выложить всю правду:

– Пожалуй, что и моих. Гонсар спросил, сколько с него за исцеление мальчонки. Я сперва сказал "ничего", а потом добавил, что он мог бы подбросить нам заказов.

– Должно быть, ты до смерти его напугал, - качает головой Яррл. Гонсар человек суровый.

– Не такой суровый, как наш душка Доррин, - замечает Петра.

– И вовсе я не суровый, - машет рукой юноша.
– Отстань.

– Ладно, - говорит кузнец, закрывая плечом дверь.
– Пора браться за дело. Теперь придется подналечь со всем этим, - он указывает жестом на гору ломаных деталей.
– Будь ты сто раз целитель, но основную работу запускать нельзя.

LVI

За стенами "Рыжего Льва" скулит, суля холод и снег, ветер. Доррин отпивает из щербатой кружки, поглядывая на сидящую у огня на высоком табурете певицу.

Я смотрела, смотрела любимому вслед;

Отплывал он в далекое море;

Взмах руки обозначил прощальный привет;

Мне остались тоска и горе.

Волны вспенились белым за высокой кормой,

Так свободны и так изменчивы.

Обманул, не вернулся любимый мой,

Со свободой и морем венчанный...

Как прекрасна любовь, как бесстрашна весна,

Когда дивным цветком распускается!

Но приходит черед, увядает она

И холодной росой испаряется...

– Поет неплохо, - Пергун кивает в сторону худенькой женщины в блекло-голубой блузе и юбке.
– Интересно, хороша ли она в постели?

– С чего ты об этом задумался?

– Трактирные певички, как правило, промышляют и тем и другим. Правда, эта, похоже, не из таких.

Доррин отпивает из кружки, глядя, как пальцы женщины скользят по струнам гитары. Ее открытое лицо усыпано почти незаметными веснушками, длинные золотистые волосы падают на грудь через левое плечо.

– Кому известно, кто из нас из каких? Мы всего лишь фигуры на шахматной доске хаоса и гармонии, - вздыхает он.

– Мастер Доррин, прошу прощения, но какое отношение могут столь премудрые суждения иметь к тому, переспит ли со мной эта девица или нет? Пергун пытается иронизировать, однако Доррин, по обыкновению, этого не замечает и отвечает прямо:

– Никакого. Но спать она с тобой не будет.

– А ты почем знаешь? Магия подсказала?
– пьяно хихикает Пергун.

Доррин кивает, прислушиваясь к следующей песне и дивясь мелодичности голоса, способного брать такие поистине серебристые ноты.

Cuerra la dierre

Ne guerra dune lamonte

Rresente da lierra

Querra fasse la fronte...

– Что это за язык?

– Вроде как бристанский. Точно не скажу, а любой из языков Храма я бы узнал, - говорит Доррин. Он пьет сок - это дешевле.

– Так ты уверен, что она не захочет со мной спать?
– спрашивает Пергун, вливая в себя темное пиво и поднимая кружку.

– А ты уверен, что тебе не хватит?
– насмешливо спрашивает трактирная служанка. Ох, много повидала она пьяных на своем еще недолгом веку!

– Еще чего!
– подмастерье лихо бросает на стол два медяка.

– Ну смотри, дело твое, - предостерегает многоопытная служанка.

– А чье же еще? Небось не маленький. Я, если хочешь знать...
– он не договаривает, поскольку девушка уже упорхнула на кухню.

– Видал красотку? Нет чтобы потолковать с посетителем по душам, так она даже монеты не взяла.

– Заткнись, Пергун. Дай послушать песню.

Долго рыскали по склонам сонмы стражей грозной тучей,

Валуны они сметали, прорежали лес дремучий,

Но труды пропали втуне, не нашли в горах могучих

Юношу с душою рьяной и на лыжах ветроносных...

– О чем это она?

– Это песня про Креслина.

– А кто он такой, этот Креслин?

На стол со стуком, так, что расплескивается пена, ставится очередная кружка. Пергун обмакивает палец в пролившуюся жидкость и облизывает его.

– Пивко не должно пропадать зря.

– Гони денежки, парень.

Пергун вручает служанке медяки. Она выразительно смотрит на Доррина, и тот понимает, что сегодня его товарищу больше не нальют.

– Пергун, допьешь и пойдем, - говорит Доррин.

– Куда? Домой, в холодную койку? Спать одному? Никто меня не любит...
– пьяно бормочет подмастерье лесопильщика.

– Пошли, - повторяет Доррин, допивая сок и снимая куртку со спинки стула.

– Я это... не допил...

– Пошли, пошли.

– А... ладно... потопали.

Подняв черный посох, Доррин встает. Служанка, завидев посох, непроизвольно отступает на шаг. Пергун натягивает куртку из потертой овчины и, пытаясь выпрямиться, толкает стол. Поддерживая приятеля, Доррин ведет его к выходу.

– Пр... рекрасное пиво...
– бормочет Пергун. Его шатает. Он пытается удержаться за дверной косяк, но не дотягивается и не падает лишь благодаря поддержке Доррина.

– Держись ты...
– встряхнув приятеля, Доррин направляет его в дверной проем.
– Где твоя лошадь?

– Лошадь... ха-ха... У бедных людей нет лошадей... на своих двоих т... топаем...

Один из двух фонарей перед заведением Кирила погас на ветру, заметающем улицу мокрым снегом. Глядя в сторону темной конюшни, Доррин непроизвольно перехватывает поплотнее посох. Его сапоги плюхают по подтаявшей снежной кашице.

– ...нет ни лошадки... ни деньжат... ни нарядов... ни девчат... напевает Пергун, так отчаянно фальшивя, что уши Доррина словно закладывает свинцом. Юноша прикидывает, что на небольшое расстояние Меривен снесет и двоих.

– ...ни тебе кобылы... ни красотки милой...
– не унимается Пергун.

Добравшись до конюшни, Доррин улавливает присутствие постороннего человека раньше, чем его глаза приноравливаются к полной темноте, и он непроизвольно хватается за посох обеими руками.

В сумраке ржет Меривен. Незнакомец держит ее за повод. В другой его руке меч.