Чтение онлайн

— Еще там что? — интересовался Леденцов.

— Участок голый, неразработанный. Других строений нет, колодца нет. Впечатление, что в нем не живут.

— Проник?

— Есть охрана. Кто, думаете?

— Бультерьер? — сразу решил Рябинин.

— Нет.

— Овчарки?

— Нет.

— Гепард? — усмехнулся Леденцов.

— Чеченец!

— Он тебя видел?

— Вряд ли, я сидел в кустах.

— Как ты определил, что он чеченец?

— Он в окно выглянул. Нос большой, горбатый, как натуральный крюк. Глаза чернее сажи. И голова повязана широкой темной лентой.

— Не взять ли нам художника? — как бы сам у себя спросил Леденцов.

— Разве дело в нем? — возразил Рябинин. — Что мы знаем про фирму «Интервест»? Долги выколачивают бандитскими методами да вот пять миллионов кредита взяли. Для чего? Надо еще поработать.

У него разболелась голова. Начала болеть еще там, на месте происшествия, в подвале. Когда увидел детское тельце, сунутое за трубы. Теперь эта боль стала пульсирующей, синхронной с ударами сердца. Рябинин предложил:

— Ребята, сходим в кафе напротив: там варят крепкий кофе.

— Там есть и свежее пиво, — уточнил Оладько.

— Там имеется и марочный коньячок, — добавил Леденцов.

Викентий рассматривал альбом Босха «Страсти Господни». Вот «Несение Креста»… А ведь плохо. Рожа набок, кривые глаза… Уродство еще не страсть, не чувство…

Он отправился на кухню, поймав себя на том, что отворачивается от любимого «Взгляда».

На кухне достал из холодильника торт, отрезал кусок и стал жевать. Это торт? А не спрессованные ли сладко-приторные стружки? Недоев, он вернулся к картинам. Не работалось. В чем дело?

Художник впервые почувствовал время. Но оно ведь не стоит. Ему казалось, что в этот текущий миг он упускает какую-то главную стезю своей жизни. Какая-то диковинная птица счастья пролетает над ним, а он остается.

Пишет картины, мыслит, любит женщин… Встречались ему ребята, сутками сидевшие в Интернете. Жили в нем. А в это время за их окнами ликовали улицы, солнце, женщины… Да что там Интернет?

Младенец тянется ко всему яркому и броскому — цветку, игрушке; молодого влекут зрелища, мода… А когда созревает интеллект, то человек обнаруживает красоту в хлебе, в воде, в тишине…

Что же он сделал? Свел свою жизнь к сексу и писанию картин. Много? Как глянуть… Ничтожно мало, потому что закрылся от мира.

Среди больших листков, приколотых к стене, Викентий нашел маленький, вырванный из записной книжки. Какой-то Джордж Шихан… «Счастье отличается от наслаждения. Счастье предполагает борьбу, терпение и завершенность».

А ему даже женщины не сопротивлялись…

Художник оглядел себя: когда же он успел переодеться в костюм? И зачем? Куда-то идет? Искать наслаждения и счастья?

«Взгляд» прожигал осуждающе. Викентий повернулся к стене, к приколотым листкам с цитатами. Гонкуры: «Гений — это талант умершего человека». Надо ли спешить в гении?

Звонил телефон. Голос, от которого он надеялся избавиться, сообщил с утробной радостью:

— Художник, птичка чирикнула.

— Что?

— Банкирша раскошелилась, как тебе и обещала.

— И где деньги?

— Все путем: на моем счету в банке «Северный Дом».

— Что дальше?

— Будем строиться, малюй побольше картин.

— Дельфин, теперь претензий ко мне нет?

— Все, художник, ты рассчитался.

— Ну и привет.

На совместную работу с Дельфином Викентий не уповал. Они несовместимы. Искусство и бандитизм… Кредит оформлен на Дельфина: ему и возвращать, и проценты платить.

Но художник спешил. В неизвестность. Похоже, что его ноги эту неизвестность знали — вынесли к торговым ларькам…

Среди груды ящиков и лотков, корзин и фляг, темно-хмурых продавцов и однолико-серой толпы цыганка казалась подсолнухом, выросшим на свалке. Викентий подошел с непривычной робостью.

— Здравствуй, фазанчик, — улыбнулась она.

— Меня зовут Викентий.

— Да я знаю.

— А тебя?

— Кличь Машей.

Ярко-желтая кофта, темно-желтая юбка и светло-желтые янтарные бусы. Волосы свободно распущены по плечам и спине, имеют какой-то интимный блеск.

— А где мотоцикл? — спросил художник.

— В подвал затараканила.

— А тут… гадаешь?

— Неужели ты своей судьбой интересуешься?

— Любому интересно.

— Нет, Викентий, счастливые не гадают.

— Сама же мне наговорила про тюрьму…

— Лошадь спотыкается, а гадалка ошибается.

Он не знал, что небольшая скуластость может быть такой привлекательной. И не знал, что чернота глаз может не отпугивать, как его «Взгляд», а призывно блестеть. Не оттого ли, что игра взгляда как бы соединяется с игрой малиновых губ?

— Маша, а как ты угадываешь судьбу?

— О человеке все говорит и на язык просится.

— Глаза, выражение лица?..

— Вот прилипли к глазам. А одежда, прическа, манеры?.. Все! Например, часы. Если золотые, то богат; если простенькие, то лодырь; если вообще без часов, то спьяну потерял; если одет круто, а часов нет, то оставил у любовницы; если часто на них смотрит, то…

— Спешит, — подсказал художник.

— То часы краденые.

От этого незатейливого разговора Викентий чувствовал приятную легкость, будто с каждым ее словом уменьшалось притяжение земли. Да цыганка и сама легкая: казалось, возьми ее за руки — и взовьешься над ларьками.

— Викентий, ты ведь один живешь?

— Да.

— Почему не женишься?

— Я художник.

— Ну и что?

— Творец, который сам горит, сжигает того, кто рядом.

— Забубенно говоришь…

— Гений работает на историю, и ему плевать на жен, детей и родственников. При каждом великом был один человек, два, три, которые тихо клали свои жизни в пламя творца. Поэтому я одинок.

— Викентий, а если полюбишь женщину?

— Что такое любовь? Природа требует секса. И уж если им заниматься, то лучше с женщиной симпатичной.

У него чуть было не вырвалось: «как ты». Но о сексе он не думал: единственное, что ему хотелось, — это прикоснуться губами к ее смуглой скуле. Видимо, он все-таки потянулся, потому что Маша погрозила ему маленькой веточкой жасмина. Викентий удивился:

— Почему не роза: вся восточная поэзия пропитана ее ароматом?

— А я люблю жасмин.