Чтение онлайн

— Маша, приходи ко мне в мастерскую: я тебя нарисую.

— Зачем?

— Портрет в подарок.

— А его можно будет продать?

— Не лучше ли повесить над кроватью?

Она задумалась, смешно поигрывая полными малиновыми губами. Викентий не стал ждать: вырвал листок из записной книжки и черкнул адрес.

— Маша, я всегда дома.

— Нет, я лучше принесу букет жасмина, ты его нарисуешь и мне подаришь.

— Хорошо, но торопись — жасмин скоро отцветет.

Рябинин полагал, что случайность — это всего лишь первый шаг закономерности. В сущности, вопрос количества. Случайность возникает там, где чего-то мало; закономерность проявляется там, где чего-то много. То же самое и в криминале. Конфликт между двумя выпивающими — случайность, драка между десятью пьющими — закономерность.

Следователь предчувствовал драматическую развязку. Он не знал, какой она будет, и главное, пока не мог предотвратить — мало информации. Ранними допросами да арестами лишь спугнешь. Каков главный денежный источник Лжицына? Чем он держит художника? Почему банкирша дала ему деньги? Как он поступит с пятью миллионами?.. За всем этим, скорее всего, крылась хитроумная афера.

Закономерность там, где чего-то много, а их было много: Дельфин, Бультерьер, Художник, Банкирша, Журналистка…

В кабинет впорхнула — именно! — секретарша Катя, потому что была эльфоподобна. Представить ее без бумажки в руке — что увидеть истинную даму без перчаток. Катя положила перед ним листок его обвинительного заключения.

— Сергей Георгиевич, машинистка не понимает этой фразы: «Вызванный в прокуратуру Эрдельтерьер Смокович…»

Стол, на который опиралась секретарша, мелко вибрировал от ее сдавленного смеха. Поскольку Рябинин тоже не понял, то счел за благо хохотнуть за компанию. Катя смеяться перестала.

— Вы же написали?

— Конечно, я… А, вспомнил. Не Эрдельтерьер Смокович, а дистрибьютор Смокович.

Катя почему-то рассмеялась еще веселее. Она училась заочно на юридическом факультете, слыла девушкой серьезной, что тут же подтвердила, перестав хихикать:

— Сергей Георгиевич, говорят, вчера выезжали на какое-то жуткое убийство гирей?

— Не убийство, а самоубийство.

— Сам себя убил гирей?

— Ага.

— Это невозможно.

— А почему интересуешься?

— Я же вам говорила… Пишу курсовую «Способы самоубийства».

Рябинин вздохнул: женское ли дело писать про способы самоубийства? И женское ли дело готовить себя в следователи? Эльфоподобной-то? Замуж надо выходить, семью иметь, эльфиков рожать…

— Сергей Георгиевич, так как же он это сделал?

— Виртуозно, прямо для курсовой. Вбил в потолок кольцо, привязал к нему двухпудовую гирю, веревку поджег, а сам скоренько лег на пол, чтобы голова оказалась как раз под двухпудовкой. Веревка выгорела, ослабла, гиря упала…

— Господи… Наверное, из-за любви?

— Из-за ненависти.

— К кому?

— К жене.

Катя ушла, так ничего и не поняв. С гирей-то наверняка разобралась, а вот с любовью-ненавистью… Из-за ненависти убивают не себя, а того, кого ненавидишь. Впрочем, Рябинин из-за своего возраста мог секретаршу недооценить. Катя делала самомассаж лица и тела спитым кофе, ходила в солярий, ежедневно выпивала стакан кокосового сока и говорила, что у нее есть бойфренд. Рябинин вспомнил, что опять не спросил, что такое «татуаж».

Звонил телефон. Бодрый голос Леденцова на этот раз показался бодро-напряженным.

— Сергей Георгиевич, Дельфин деньги снял.

— Как это снял?

— Обналичил, счет закрыл и пять миллионов забрал.

— Где он сейчас?

— У себя в офисе.

— Как думаешь, зачем он это сделал?

— Может быть, начинает строительство?

— Зачем сразу вся сумма, и расплачиваются по безналичке.

— Какой-нибудь пируэт…

Криминальный. Задержать его? Предъявит документы, объяснит, сочинит… И его замысла не узнаешь. Надо выждать, но чтобы тютелька в тютельку. Не пересидеть и преждевременно не нагрянуть. Счет пойдет на часы.

— Боря, все под наблюдением?

— Так точно.

— Художник?

— Сидит в своем подвале.

— Дельфин?

— У жены не живет, она куда-то уехала, но за квартирой мы следим.

— А где же Дельфин живет?

— В офисе.

— Бультерьер?

— За городом, в доме хозяина, вместе с охранником-чеченцем.

— Банкирша?

— Тоже присматриваем.

Рябинин чувствовал, что кончились случайности и начались закономерности. Он не сомневался: деньги взяты для какой-то крупной операции. Не сомневался и в том, что они с милицией серьезно рискуют — деньги могли перевести за границу, обратить в недвижимость, ловко спрятать… Впрочем, если хотели спрятать, то уже спрятали.

После встречи с Машей Викентий работал с неизведанным вдохновением. Джинсы, выгоревшие до белесых нитей, были усеяны застывшими каплями желтой краски. Синяя майка играла разноцветными мазками, как петушиный хвост. Вспотевший лоб отливал старинной бронзой. В мастерской пахло льняным маслом и скипидаром…

Как защититься от пустопорожней жизни? Толстые стены мастерской не спасали. Надо заслониться собственным биополем. И стать одиноким. Но люди боятся одиночества. Почему? Викентий улыбнулся от пришедшей мысли, похожей на классический афоризм: одиночество — это неудовлетворенная потребность в чужом биополе.

Викентий застыл, поняв другое, более важное: теперь он нуждался лишь в одном биополе — цыганки Маши. Или застыл от звонка в дверь, потому что кто-то пытался пробить брешь в его биополе…

На панели у порога стояла женщина в белом свитерке и красных гранатовых бусах. Она поддернула на плече ремень тяжелой сумки.

— Здравствуйте, вы меня узнаете?

— Да, криминальный вестник. Как нашли мой адрес?

— Имя знала. Через Союз художников…

— И что вам угодно?

— Меня звать Антониной.

— Пришли мне это сообщить?

Она смущалась, хотя ее челке, черным очкам и впалым щекам смущение не шло, смущалась и давила громоздкой сумкой, вдавливая художника в мастерскую. Сумку он бы выдержал, но она спросила беспомощным голосом:

— Разве вы меня не впустите?

В мастерской, усадив журналистку на березовый пень, он спросил грубовато:

— Ну?

— Я хочу взять интервью.

— О чем?

— Об эротической живописи.

— Почему у меня?

— Большинство художников в возрасте. И я с вами уже знакома.

Логика всегда убеждает. Викентий сходил на кухню, вымыл руки и вместо майки надел рубашку-распашонку. Мысль о кофе отбросил. Журналистка сидела на пеньке, как в кресле: закурила, диктофон на коленях, сумка на полу. Художник предложил:

— Давайте пока без записи. Что вас интересует?

— Можно буду звать по имени?

— У художников отчеств нет.

— Викентий, эротическая живопись… Это обнаженное тело?

— У нас в стране не эротическая живопись, а розовые сиськи.

— А за рубежом?