Чтение онлайн

— Дерьма-пирога…

Они приехали. Антонина расплатилась, попрощалась и постояла у парадного, оглядывая улицу. В свой семиэтажный дом вошла вкрадчиво, хотя знала, что опередить ее никто не мог. Помявшись у лифта, начала подниматься пешком до своего, до пятого, этажа — она и раньше не любила лифты за внезапность пропадающих дверей и за неизвестность, которая открывается за ними на лестничной площадке.

Дойдя до пятого этажа, она ступила на лестничную площадку — в ту неизвестность, которая ей была известна много лет. Она достала из сумочки ключи…

В дверь кто-то и чем-то бросился с такой силой, что мелкая щепочка отскочила от дерева и кольнула Антонину в грудь. Она хотела обернуться, чтобы глянуть, кто хулиганит… Но опять бросились с каким-то кашляющим щелчком. Вторая щепочка опоясала грудь болью… Надо обернуться… Чернота, легшая на глаза лишила журналистку сил и медленно опустила на цементный пол…

Надеялся ли Викентий на визит цыганки? Он об этом не думал — он просто ждал. Нет, не просто, а прислушивался к тягучему замиранию сердца. Может быть, так выражается предынфарктное состояние? Или в нем бушует эйфория? Тогда он знает, что такое счастье…

Счастье — это частота эйфорических состояний. Художник прибрался, побрился и принял душ. Одежду не переменил, оставшись в рабочей: ему же писать букет жасмина. Викентию и в голову не приходило, что Маша способна на обман. Он верил в силу ожидания: оно притягивает того, кого ждешь.

Не ко времени звонил телефон. Художник снял трубку и подул в нее.

— Очень плохо слышно.

— Я звоню из другого города.

— Какие-то хрипы…

— Мой голос сел от холодного шампанского.

— Да кто вы?

— О, забыл?

— Напомните.

— Женщина, которая вынашивает твоего ребенка.

Викентий даже не понял, что подкатило к его горлу. Не удивление, не злоба и не смущение — дикая обида впилась в дыхательные центры и на несколько секунд лишила воздуха. Почему теперь, когда он догадался, что счастливым можно быть не только от творчества и секса, но и от ожидания встречи с женщиной?

— По какому поводу звоните?

— Общий ребенок разве не повод?

— Ребенка еще нет.

— Будет.

— Ребенок не мой.

— Да неужели? — рассмеялась она хрипловато и пьяно.

— Он мой лишь генетически, — поправился художник, — а юридический отец Игорь Лжицын.

— Я жажду встречи.

— Зачем?

— Да все за тем же.

— Выбросите из головы! Я пошел на эту авантюру только по просьбе вашего мужа. Прошу больше мне не звонить!

Викентий швырнул трубку. И удивился: дикая обида скатилась с него мгновенно, как смытая водой. Эйфория счастья оказалась непроницаемой для всего худого, словно его организм поместили в волшебный скафандр. Не в этом ли суть счастья: отталкивать плохое, оставаясь с хорошим?

Художник ничего не делал, расхаживая по мастерской, по этому распластанному полуподвалу.

Счастье, эйфория… Но ведь над ними, как коршун над беззаботными цыплятами, навис враг — время. Оно может вцепиться в эйфорию, превратив ее в пасмурные будни…

В дверь звонили. Цепляясь пальцами за ручку, он открыл ее…

Белые цветы, зеленые листья и пугливый аромат закрывал улицу. Куст жасмина — и все. Нет, за громадным кустом-букетом стояла Маша. Викентий онемело молчал, справляясь с сердцебиением. Маша улыбнулась оттуда, из сплетения зелени и белых цветов:

— Может быть, впустишь?

Но оцепенелость художника так и не покинула. На Маше было простенькое белое платье в зеленый горошек, и она сливалась с букетом — словно вышла из него, унося зеленое и белое. Вместо распущенных волос две косы, как у девочки. В ушах серьги — два дубовых листочка.

— Викентий, очнись!

Он очнулся, но все делал, как опьяненный. Букет поставил в керамический кувшин, но глина огрубила его; в граненой стеклянной вазе цветы чуть ли не улыбались. Оцепенело сварил кофе, усадил гостью и смотрел, как она пьет… Его руки дрожали от нетерпения: схлестнулись два желания — наслаждаться красотой и творить.

— Маша, жасмин удивителен: цветет в середине лета, красив, отменный запах…

— Если его настоять на спирту, то, наверное, будет ликер.

— Или одеколон «Шипр».

Викентий приготовил краски и начал работать. Маша сидела рядом с букетом. Не сольются ли они на его картине в единое, непонятное и прекрасное?

— Викентий, а есть художники, которые рисовали только букеты?

— Ян ван Хёйсум из Амстердама известен своими прекрасными букетами.

Ветки усеяны цветами крупными, четырехлепестковыми и белизны нежнейшей. Откуда они у нас, на севере? И распустились незащищенно, видимо, вспомнили южную родину.

— Маша, ты где-нибудь работаешь?

— Ромале работают, как захотят.

— Гадают, попрошайничают?..

— Я скоро буду шовихани.

— Это кем же?

— Цыганской ведьмой: смогу проклясть, смогу излечить…

Краска ложилась неровно. Хотелось передать… Четыре белых лепестка, а в середине желтые тычинки. И лепестки раскрыты так трогательно, желтый цвет настолько нежен, что вместе они походили на раскрытые клювики птенцов.

— Маша, ты хрупкая, тонкая… Какая же колдунья?

— Я гнусь, но не ломаюсь.

— Для колдуньи ты слишком красива.

— Женщине быть красивой не обязательно.

— Почему же?

— Достаточно иметь фантазию.

Викентий заметил, что на расстоянии жасмин пахнет сильнее — букет как бы отталкивал запах от себя, стараясь залить им всю мастерскую. Пахло томно и сладковато — пахло жасмином.

— Маша, у тебя кто-нибудь есть?

— Мотоцикл.

— Я имею в виду мужчину.

— Ромале люди свободные.

Чем пахнет жасмин? Загадочным, несбывшимся, неземным…

Жасмин пахнет белизной. Нет, жасмин пахнет женщиной. Викентий знал, что где бы он теперь ни уловил этот запах, его глаза мгновенно застелит Машин образ.

— Маша, ты кого-то любишь?

— Маму.

— Я имею в виду мужчину…

— Мужчины любить не умеют.

— Ну, неправда…

— Они умеют только приставать.

Куст жасмина похож на женщину в белом, случайно зашедшую в мастерскую. Нет, женщина в белом пришла к нему в гости. Сегодня утром был густейший туман, машины с фарами ходили. Облако тумана стало женщиной в белом платье с букетом белого жасмина и пришло к нему.