Чтение онлайн

— Маша, ты никогда не занималась… любовью?

— Не понимаю…

— Что тут понимать? Заниматься любовью.

— На курсах кройки и шитья занималась.

— Я про любовь…

— Любовь — это состояние. А ты, наверное, про секс?..

Викентий понял, что сегодня картины он не напишет. Его взгляд бегал туда-сюда, с букета на Машино лицо и обратно. Но писать-то надо не лицо… отяжелела. Кисть не касалась полотна, а волочилась. Из-за Машиных блестящих глаз… Из-за ее нежных скулок… Есть ли сила, способная удержать?

Художник бросил кисть, встал, отодвинул — или раздвинул? — ветки жасмина и положил руки на Машины плечи. Она вздрогнула и отпрянула. Викентий все-таки успел поцеловать ее в желанную скулу. И уже обнял за более желанную талию, тонкую, уместившуюся в круге одной руки. Но Маша выскользнула, словно была из теплого льда. Художник замер — обиделась?

Маша взяла свою легкую сумочку и ею помахала.

— Викентий, ты устал.

— Да, устал, — безвольно согласился он.

— Завтра в это же время, — пообещала цыганка.

Следователь сидел на подоконнике и ждал, когда участковый приведет понятых. Он хотел отказаться от выезда на это происшествие, потому что был не в силах осматривать труп человека, с которым разговаривал два часа назад. Но отказываться нельзя: это убийство было лишь звеном в цепи преступлений Лжицына и художника, расследование которых поручено Рябинину.

Журналистка лежала на ступеньках, положив голову на лестничную площадку. Лица он не видел, и видеть не хотел, да и оно прикрылось растрепанной челкой. Было впечатление, что журналистка зацепилась ногой, упала и ткнулась носом в бетонный пол. Крови почти не было, лишь мелкие потеки: видимо, запеклась под телом. Одинокая туфля стояла на нижней ступеньке, словно хотела догнать хозяйку.

Криминалист ослепил лестницу белыми вспышками, сфотографировав место происшествия и позу трупа.

— Поищи следы, — вяло предложил следователь.

Так, для проформы. На перилах, на дверях, на стенах сотни отпечатков пальцев. Рябинину никак было не справиться со своим настроением. Криминальный вестник… Антонина бегала по прокуратурам и милициям, писала статьи, боролась с наркоманией, спорила, доказывала… И вот лежит на грязных ступеньках, уже ничем не интересуясь.

Говорят, что за рубежом на место происшествия выезжает психолог. Рябинин считал, что психолог на месте происшествия есть — это следователь. Но сейчас бы психолог не помешал — для него, для следователя.

Превозмогая себя, Рябинин разложил бланк протокола и описал позу трупа. Привели понятых. Майор Леденцов и судмедэксперт начали осматривать одежду и тело. Рябинин писал с их слов, изредка бросая косые отстраненные взгляды.

— Два пулевых канала в груди с одним выходом на спину, — сказал судмедэксперт.

— Обошлись без контрольного выстрела в голову, — добавил Леденцов.

Рябинин, наверно, прочел не одну сотню импортных и наших детективов. Жестоких, кровавых, бессмысленных по своему содержанию. И все-таки в реальной жизни преступления страшнее. Труп журналистки на ступеньках, одинокая туфля, темные очки на площадке, кровь на них, ее деловая сумка…

Эту сумку Леденцов уже начал изучать.

— Сергей Георгиевич, документы и деньги на месте.

— Значит, не ограбление.

Рябинин смотрел на Антонину, а Леденцов с экспертом деликатно его не подзывали. Но сознание следователя уже работало профессионально — он искал убийцу. У нее должен быть враг. В статьях о наркомании журналистка конкретных лиц не задевала. По новой теме — о сексе — она еще не расписалась. Враг, не связанный с профессиональной деятельностью? Любовник, сосед, бывший муж?.. Вряд ли.

Криминалист не нашел ни оружия, ни гильз. Судмедэксперт подробно продиктовал описание двух входных и одного выходного пулевого отверстия, после чего одна пуля отыскалась далеко внизу на лестнице. Вторая была в теле. Участковый организовал поквартирный обход дома.

Рябинин вспомнил еще одного врага Антонины, может быть, главного — себя. Она же выкрала уголовное дело…

Там, где покойник, всегда тихо. Оперативники переговаривались вполголоса, понятые стояли молча. В этой тишине жирный шлепок прозвучал как выстрел…

Из сумки журналистки, поднятой Леденцовым, упала и припечаталась к бетонному полу толстая папка. Рябинин подошел и поднял, потому что желтый картон обложки был ему знаком, как родственник. «Дело по факту смерти в пруду Монастырского парка…»

— Боря, киллер-то ты.

— Разве? — не очень удивился Леденцов.

— Ты же пообещал принести мне ее труп…

— Сергей Георгиевич, а ты кто же?

— А я заказчик.

Они отшутились. На месте происшествия дел больше не было. Протокол осмотра всеми подписан, труповозка вызвана. Из сумки журналистки взяли ключи и мельком осмотрели ее квартиру. Судмедэксперт уехал, пообещав сегодня же начать вскрытие. Леденцов отрядил оперативника с найденной пулей в лабораторию.

— А мы, Сергей Георгиевич? — спросил майор.

— Боря: красть дело по Монастырскому парку журналистке было ни к чему, поскольку я обещал ей все рассказать.

— Зачем же украла?

— Для того, кому оно нужно.

— Художнику?

— А они, кстати, знакомы?

— Антонина бывала в его мастерской.

— Боря, пора: вези художника в прокуратуру.

Он сидел статно: торс прям, плечи разведены, голова вскинута. Черный взгляд нацелен в очки следователя: стекла от него не потемнеют? Черты лица настолько филигранны, что оно казалось каким-то сборным.

Рябинин заполнил лицевую сторону протокола и добродушно спросил:

— Буду звать вас Викентием, не возражаете?

— За что меня взяли?

— Куда взяли?

— Сюда, в органы…

— Пригласили.

— Почему не повесткой?

— Вас привезли, а вы бы желали сами приехать на общественном транспорте?

— Я против государственного принуждения.

— Он за первобытно-племенной строй, — заметил Леденцов, сидевший в уголке.

— Не за племенной, а за общечеловеческие ценности.

— Какие же?

— Они хорошо известны цивилизованному обществу.

— Викентии, а наркомания, проституция, гомосексуализм, культ денег — это тоже общечеловеческие ценности?

Допрашивать молодых Рябинину было неинтересно. Самоуверенность, крутые суждения, Интернет, все знают… Факелы! Но вступил во взрослую жизнь, прошло несколько лет, и вместо огня — пушистый пепел.

— Гомосексуализм… Господин следователь, я все-таки художник.

— Ну и что?

— Я поклонник прекрасного, а красота, как известно, спасет мир.