Чтение онлайн

Вскочив с кровати и оттолкнув от себя бездельников, бросился я в лакейскую. И что же? В оной и взаправду никакой девки — ни мертвой, ни живой — и помину не было. Не успокоившись на том, обежал я все комнаты, заглянул во все углы, под все лежаки, топчаны и лавки, а затем, выскочив во двор, слазал даже под крыльцо, но все тщетно: покойницы нигде не было! Тут уж я накинулся на слуг своих Ивана да Прохора и стал пытать их, выспрашивая: «Куда тело дели, изверги? Да и не ваша ли это работа? Не сами ли вы, негодяи, бабу в мое отсутствие для утех своих на квартиру привели? Да и не вы ли, душегубцы, до смерти ее уходили, а ноне гдей-то хороните?!»

Услыхав такие слова, оба повалились мне в ноги и, обливаясь слезами, перебивая друг дружку, рассказа-ли-таки как на духу всю правду.

Правда же оказалась столь простецкой и смеху достойной (кабы не вызванные ею печальные последствия), что долго я не мог в оную поверить, покуда не были мне явлены и самые веские доказательства.

Однако расскажу все по порядку.

Как и ноне водится, к торжеству Святыя Пасхи деланы были во всем Петербурге приуготовления великия. Но нигде так сие приметно не было, как во дворце, ибо Государю неотменно хотелось к празднику переехать в новопостроенный дворец Зимний. Посему во весь Великий пост кипели в оном тысячи народа, денно и нощно поспешая все внутренности отделать.

Наконец к Великому четвергу дворец был уж совсем готов к переезду двора, и только большой плац перед оным оставался неочищенным и столь загроможденным, что никто не мог сообразить и додуматься, как успеть освободить его в столь короткое, оставшееся уже до праздника время.

Плац сей, лежавший перед дворцом и Адмиралтейством, простирался в один конец почти до самой Мойки, а от Миллионной — до Исаакиевской церкви. Все его обширное пространство не было еще тогда застроено, как ныне, многими пышными и великолепными зданиями, но загромождено премножеством хибарок, избушек, шалашей, сарайчиков и бараков, в коих жили все те мастеровые, которые строили и отделывали снаружи и внутри новый дворец. Тут же обрабатываемы были и потребные для этого материалы: граниты, мраморы и всякое дерево. Почему и запружено все кругом было разными отходами, горами мусора, щебня, кирпича, бревнами и прочим всяким вздором.

Вот тогда-то, увидев, что никакими силами за оставшиеся дни успеть убрать этот дрязг неможно, Государь и повелел тогдашнему петербургскому ге-нерал-полицмейстеру Корфу объявить жителям через полицию, чтобы всякий, кто только хочет, шел и брал себе безданно, беспошлинно, все, что тут есть.

Вмиг вся столица словно взбеленилась: со всех улиц и изо всех дворов побежали и поехали целые тысячи народа, и всякий хватал и тащил все, что под руку попадалось, спешил отнести или отвезти в дом свой и опять скорее воротиться. И действительно, уже к следующему утру вся та великая площадь была освобождена и очищена.

Я же, своевременно узнав о распоряжении том от генерала моего и памятуя о скором приезде жены, тако же, отправляясь ввечеру к князю, велел своим людям, чтобы они съездили бы ко дворцу и набрали телегу-другую дров, коих для обогрева квартиры моей надобно было, по стоявшей тогда промозглой и холодной погоде, великое множество.

Исполняя это, Иван тем же вечером запряг лошадку и со старым денщиком моим Прохором отправился за дровами.

Съездив раз и набрав полную телегу всяких обрубков, бревнышек и досок, они снова воротились за добавкою. Тут-то и случись, что Прохор, который сызмальства до всякого художества был большой охотник (умел и короба плесть, по дереву резчик был отменный и даже для нашей приходской Церкви образа писывал), углядел под какой-то кучей щепы мраморную статую некоей богини или нимфы италийской. Кумир сей был, видать, при делании поврежден и от постамента отколот, почему и не сподобился украсить кровлю нового дворца, а здесь же, на площади, за ненадобностью брошен.

Углядев эдакую красоту, Прохор сейчас же часть дров из телеги повыбрасывал, а заместо них, не без помощи Ивана, уложил оную статую. Привезя ее на квартиру, они для пущей сохранности, дабы еще больших повреждений не допустить, затащили ее к себе в лакейскую и на кушетку уложили, еще и всяким попавшимся под руку тряпьем прикрыв. Сами же, памятуя о том, что я обыкновенно никогда раньше утра от князя не ворочался, пошли в трактир, попить чайку и от трудов праведных отдохнуть.

Так-то и довелось мне ночь с Великого четверга на Страстную пятницу провести с богинею, а вовсе не с девкою гулящей, как теще моей примерещилось и как я сам попервоначалу думал. Сим же, конечно, объяснялось и то, что я с похмелья холодность мрамора принял за окоченение трупное.

Все бы это было ничего и сошло бы по-хорошему, кабы не довел я себя повечеру продуктами Бахусовыми до оглумления да не притащила бы старая ведьма дочь свою в Петербург на два дня раньше сроку, прежде между нами уговоренного.

Закончив рассказ свой, оба мои верные слуги отвели меня к дровяному сарайчику и, разбросав часть поленьев, предъявили и саму статую, которую с перепугу там сховали, увидав меня без памяти и прознав от соседей о случившемся скандале и поспешном отъезде моего семейства.

Кипя злобою на дурь мужицкую, хотел было я сию статую всю молотком на куски раскрошить, но вовремя спохватился, что тем себе более зла причиню, нежели слугам моим досады, ибо долгонько пришлось бы мне после убеждать молодую супругу, что не с блудницею я ей изменил, но с неживою богинею.

Напротив, поразмыслив хорошенько, догадал я, как все дело поправить и из этой заварухи с честью выйти: приказав Ивану немедля запрячь лошадей, посадил я Прохора в обнимку с богинею его в двуколку и велел скакать вдогонку за дамами моими, а догнав, предъявить им мраморный кумир сей да без утайки поведать, как все дело было.

Уж за заставою, на обратной дороге в Москву, удалось моим верным автомедонтам настичь тещин ландцуг и исполнить все, как было велено. Умная моя Татьяна Степановна сразу все поняла и, несмотря на сопротивление матери своей (которую убедить в очевидном было труднее, нежели заставить поверить нелепицам сущим), понудила ее воротиться назад. Тем дело и кончилось.

Вот и вся приключившаяся со мной на Страстной седмице 1762 года история. Добавлю лишь, что на следующий день после праздника Святыя Пасхи Император подписал мирный договор с Пруссией и, паче того, заключил с любезным его сердцу Фридрихом оборонительный и наступательный союз супротив всех прочих держав.

Я же, добившись в Военной коллегии абшида, с легкой душой покинул службу Государеву и, сделавшись свободным и вольным навсегда человеком, увез жену в родовое свое в Тверскую губернию. Тещу же Акулину Прокофьевну с этих пор я более не видал ни разу, чему и рад бесконечно.

Что же касается статуи, то оная и до сей поры у нас с женою хранится, ибо велел я Прохору приладить к ней постамент и, в поминание рассказанного мною происшествия, установить в саду возле усадьбы нашей Ногино. Между прочим, выяснилось, что ваял ее известный художник французский Ролянд по образцу кумира Венеры, что в Ватикане у первосвященника Римского хранится.

Валентин РАПП

ГАРАНТИРОВАННОЕ СЧАСТЬЕ

повесть

ГЛАВА 1

Майский ветер вырвался на проспект, как прорвавшая плотину река, пытаясь заполонить собой весь простор, каждый закоулок и переулок. Словно всю зиму он хоронился где-то в подвале, набирая силу в четырех стенах, а теперь, получив свободу, решил показать свою удаль. Он напоминал молодого парня, который, сбросив шубу, шел налегке, играя мускулами под туго облегающей рубашкой, так и норовя затеять драку, чтобы размять застоявшиеся мышцы. Ветер срывал афиши с круглобоких тумб, хлопал холстами реклам кинотеатров, поднимал с тротуаров шелуху семечек, обрывки бумаги, сигарет и, закрутив все это маленьким смерчем, бросал в лицо спешившим прохожим. Но люди смело подставляли ему свое лицо, лишь прищуривая глаза от пыли, позволяя ему играть волосами и теребить полы плащей. Девушки кокетливо прижимали юбки к коленям, чтобы озорник не задрал их выше положенного. Но он, хитрец, менял направление и, подкравшись с тыла, задирал подолы, обнажал ягодицы в белых трусиках, заставляя визжать молодых кокеток, после чего они, прижав юбки к бедрам, шли, словно курсанты на параде, держа руки по швам.