Чтение онлайн

— И вы подобрали такое орудие убийства… — прошептал стажер.

— Да, такое, с помощью которого можно выполнить почти одновременно два встречных заказа. И так, чтобы никто не мог ни в чем разобраться. Мисс Беллатрикс Хубер погибла черт знает от чего, бывает — жара, эмоции… Синдром внезапной смерти, одним словом. Чарли Хубер умер через несколько часов от переживаний, сердце не выдержало. Все чисто. Этот энвольтант — идеальное орудие встречного взаимного уничтожения — для тех, кто ненавидит друг друга. — Дик Алвар помолчал. — Больше всего меня беспокоила собачка. Но, как вы видели, стажер, она не помешала, даже помогла. Она почувствовала приближение Хубера к дому и показала энвольтанту зубки. И тем самым подготовила свой фантом для убийства хозяина… Энвольтант убил бы Хубера и без нее, но получилось немного иначе. Один черт знает, что было на уме у этой маленькой сучки: может быть, она демонстрировала преданность хозяину, может быть, знала, что делает, а значит, мстила за смерть хозяйки…

— А кто отключил защитное поле куба?

Дик Алвар покачал перед носом стажера серебристым плоским брелоком — точно таким, какой в этот момент лежал в кармане пиджака мертвого Чарли Хубера;

— Я, Джонни, я. Двадцать минут назад, когда мы смотрели, как Хубер курит у своей машины. — Он вложил пульт дистанционного управления защитным полем куба с энвольтантом в руку молодого человека и сказал: — Идите. И не забудьте воспользоваться им на подходе к дому.

Будущий детектив молча вышел из машины и направился к особняку Чарли Хубера, сжимая в руке серебристый плоский брелок.

Сергей ЮДИН

ПАСХАЛЬНАЯ МИСТЕРИЯ

рассказ

Подлинная история, случившаяся на Страстной неделе 1762 г. в Санкт-Петербурге, рассказанная отставным майором Тимофеем Андрияновичем Павловым и записанная внучатым племенником его статским советником Сергеем Валентиновичем Юдиным в 1804 г. в г. Москве. (Печатается по изданию С. П. Хитрово 1908 г. с некоторыми сокращениями)

<…>

Зимою 1761 года завершилась служба моя при корпусе генерал-майора графа Тотлебена, с коим довелось мне побывать во многих славных для нас баталиях в землях прусских, присутствовать при капитуляции и занятии войсками русскими ихнего столичного города Берлина и других менее знаменитых городков и местечек немецких.

Случилось же сие через то, что в первых числах генваря оного года скончалась блаженной памяти Государыня Императрица Елисавета Петровна, оставив государство племеннику своему Великому князю Петру Федоровичу, коий и взошел тотчас на российский престол под именем Петра III-го.

Говорят, едва ли не в самую ночь смерти Государыни новый Император разослал гонцов в различные корпуса армии русской с приказом прекратить неприятельские действия. Все наши войска, занимавшие Восточную Пруссию, обязаны были приостановить свое наступательное движение, те же, что стояли вместе с цесарской армией, немедленно отделиться от нея. Кроме того, и тем и другим было отдано повеление сейчас же соглашаться на все условия перемирия, каковые будут предложены генералами прусскими.

Сие было тем более досадно, что к оному времени, после наших побед при Грос-Егерсдорфе и Кунесдорфе, а особливо после недавнего взятия считавшегося дотоле неприступным Кольберга, всего несколько лишних месяцев, будь они дадены для совокупных действий союзных русских, цесарских и французских войск, неминуемо повлекли бы верную гибель Фридриха II-го. Ноне же он справедливо мог почитать себя спасенным смертию Государыни Елисаветы.

Видя таковые дела, принялся я тотчас же хлопотать при медиации свойственника моего генерал-лейтенанта Пурчура пред Военной коллегией о переводе на какую-нибудь должность в Петербурге. И хлопоты сии очень скоро окончились для меня весьма благополучно, ибо из коллегии пришел приказ о назначении меня флигель-адъютантом при особе тогдашнего генерал-фельдцехмейстера Александра Никитича Вильбуа, у коего оный Пурчур в ближайших помощниках состоял и потому-то мне таковую успешную протекцию оказать сумел.

Между тем, чуть ранее того успел я испросить и добиться у полкового начальства разрешения отбыть в отпуск для того, что собирался, будучи уже тридцати двух годов от роду, вступить в законный брак с девицею Татьяной Степановной Неверовой.

Невесту свою я дотоле ни разу еще не видывал, но знал только по описаниям матушки моей Серафимы Густавовны, которая в недавних письмах своих и объявила мне таковую последнюю волю покойного отца моего Андрияна Федоровича Павлова, скончавшегося в августе месяце.

Родитель оной девицы — Степан Алексеевич Неверов (умерший едва ли не в год появления на свет дочери своей) — так же как и отец мой, был из тверских помещиков и оставил ей в наследство 80 душ и пустошь, именуемую Павловской и почти примыкающую к землям нашего родового имения Ногино. Это-то даваемое за ней приданое более всего и соблазняло покойного Андрияна Федоровича, ибо явилось бы существенным добавком к имевшимся у нас с небольшим сорока душам и несколько округлило бы владения наши. С матерью ее, Акулиною Прокофьевной, обо всем уже было сговорено, и дело оставалось за малым — моим приездом и свадьбою.

Так-то, прежде нежели явиться к новому месту службы, поехал я в свое Ногино, куда и прибыл через положенное время. Отдохнув только три дня, отправился я вместе с матушкой свататься к будущей невесте, в Москву, где Неверовы, имея собственный дом на Никольской улице близ Синодальной типографии, каждую зиму и проживали, на лето уезжая в имение Алпатове под Орлом (Акулина Прокофьевна, урожденная Дубинина, была из орловских дворян и владела там тремя деревеньками и довольно изрядным числом душ).

<…>

Невеста мне сразу очень приглянулась, хотя и была она двадцати пяти годов от роду, что по тем временам считалось уже перестарком, но приятная наружность ее, веселый и открытый нрав, стройность и гибкость стана, особливо же выказываемые ею в беседе ум и даже некоторая образованность, не могли не привлекать меня, да и, сказать по правде, тотчас покорили мое сердце.

К несчастию, не мог я того же сказать и о матери ее, которая показалась мне старухою глупой и надменной. Собою она была толста и приземиста, лицом убога, так что я порою недоумевал, как эдакое чудище могло произвести на свет столь нежное и воздушное на вид создание.

Манеры Акулина Прокофьевна имела самые дурные, разумом (как уже сказано) не только не блистала, но иной раз при разговоре неможно было понять, о чем она говорит и не бредит ли. Голос у нее был очень громкий, скаросый, и имелось в нем нечто такое особенно неприятное, что можно его было не только слышать издалека, но и отличать от всех прочих голосов.

Все сие было, конечно, до некоторой степени огорчительно, но я утешал себя мыслию, что век-то коротать мне придется не с нею, а с дочерью ея.