Чтение онлайн

Его брови сошлись на переносице, а взгляд стал острым, будто он пытался прочесть мои мысли.

— Все хорошо, — я попыталась скрыть настроение за улыбкой. — Переживаю, будет много незнакомых и важных персон.

В этот момент из коридора донесся гулкий голос Михаила:

— Григорий Львович подъехал!

— Думай о празднике, о том, что ты встретишь новых людей, — пытался приободрить меня папа, пока мы шли к входной двери, которую Михаил открыл нараспашку.

В прихожую ворвался осенний воздух, пахнущий грибной сыростью и дымом из труб. Несмотря на вечернюю прохладу, погода была замечательная. Тихая. Безветренная. Пахло опавшими листьями и мокрой землей. Я помнила, что в столице тогда был теплый вечер, и мы с Максимом вышли прогуляться в сад, чтобы остыть после танцев. Магические артефакты выделяли тепло, согревая воздух вокруг дома княгини, но мы убежали дальше, туда, где темнела беседка … Какой же наивной я была.

Прямо возле кареты, в которую была запряжена пара вороных жеребцов с гривами, заплетенными в косы, нас ожидал Григорий Львович в модном плаще, подбитом мехом. Лошади заржали, бряцая упряжью. Михаил выбежал на улицу и распахнул перед нами дверцу экипажа. Юрки не было видно, видимо, пошел отводить коня, на котором приехал папин друг.

— Добрый вечер! — Григорий Львович весело поприветствовал нас. Его голос звучал ярко и звонко, разносясь по тихой улице. — Алиса, ты затмишь всех барышень на балу.

«Сейчас он поцелует мою руку», — как в тумане подумала я, а сама отвечала, как по подсказке, когда вспомнились слова:

— Скажите еще, там будет столько дворянок, вот они и станут украшением торжества.

— Сними с них артефакты — и все волшебство исчезнет, — усмехнулся Григорий Львович. Его глаза хитро блеснули в полумраке.

Он помог мне подняться на подножку, бережно поддерживая под локоть. Я присела на сиденье с бархатной обивкой цвета спелой сливы. Внутри пахло яблоками — скорее всего, это Юрка положил в сетку у потолка несколько спелых плодов, от которых исходил сладкий, чуть терпкий аромат. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь окна, создавали причудливые узоры света и тени.

— Где там Юрка? — проворчал отец, когда его друг сел напротив меня. Лицо папы выражало легкое раздражение, брови слегка нахмурились. — Давай быстрее. Нам опаздывать нельзя!

— Успеем, хозяин! — звонко бросил конюх, запрыгивая на козлы. Его голос прозвучал бодро и уверенно, словно он нисколько не сомневался.

Папа устроился рядом со мной, и Михаил, пожелав доброго пути, хлопнул дверцей. Карета тронулась, подбрасывая нас на булыжниках. Я прижалась к окну, наблюдая, как мелькают фонари с синими стеклами — знак домов, защищенных артефактами. Их свет казался холодным и загадочным в сгущающихся сумерках.

Мужчины начали обсуждать регулятор давления: его действие и что ответит император, когда ему покажут прибор. Их голоса звучали приглушенно, то поднимаясь, то опускаясь в такт движению кареты. А я слушала их и размышляла о том, как же мне спросить у Григория Львовича про кулон.

— Сегодня ко мне в мастерскую приходил князь Максим Воронцов, — неожиданно сказал папа. Его голос вдруг стал серьезным, утратив привычную легкость.

Имя бывшего жениха вызвало внутреннюю дрожь. Пальцы вцепились в колени, сминая ткань платья.

— И что он хотел? — поинтересовался Григорий Львович. В его тоне сквозила легкая заинтересованность, но в глазах мелькнула тень беспокойства. — До сих пор не могу понять — князь, и подался в следователи.

— Он метит на место главного прокурора страны, — усмехнулся папа. — Князь, а гол как сокол.

Тогда я сочувствовала Максиму. На его плечи легла обязанность содержать мать и несовершеннолетнего брата после гибели старшего и смерти отца.

— Там ведь у Воронцовых какая-то темная история произошла с наследником, — рассказывал Григорий Львович. — Погиб при странных обстоятельствах, а старого князя хватил сердечный удар, когда он узнал о смерти сына. Максиму Сергеевичу пришлось оставить воинскую службу и вернуться в столицу.

Папа не хотел, чтобы я становилась женой Воронцова, как чувствовал… Его взгляд порой становился таким тревожным, будто он видел то, что было скрыто от моих глаз. А я не слушала никого. Особенно злилась, когда говорили, что Максим женится из-за денег. Мне было плевать на сплетни и домыслы. Я так любила… его, а теперь так же сильно ненавижу. Всем сердцем!

Гнев и боль переполняли душу, и я отвернулась к окну, глядя на мелькающие тени домов, уходящих вдаль улицы. В сердце царила пустота, а в глазах стояли слезы, которые я старалась сдержать.

— Так что он хотел? — напомнил свой вопрос Григорий Львович. Его голос звучал мягко, но в нем угадывалось нетерпение, будто он хотел поскорее разгадать эту загадку.

— Сказал, по распоряжению начальства, — вздохнул отец. — Что-то вроде проверки — установили ли мне артефакты.

— Разве этим занимаются следователи? — удивленно воскликнул папин друг. Его брови взлетели вверх, а глаза широко раскрылись, выдавая искреннее недоумение.

— Вот и я удивился, — ответил отец, покачав головой. В его взгляде мелькнула тень растерянности. — Но зато теперь мы знакомы…

«Не просто он так приезжал. А для чего? Обследовал обстановку? Знакомился с отцом?» — кружились мысли в моей голове, словно листья в осеннем вихре.

И тут воспоминание сверкнуло как молния: Воронцов подошел к папе на балу и был представлен мне. Как бы между прочим… Я держала в руках книжку для записей, и пальцы слегка дрожали от волнения. С восторгом, который затмил разум, я внесла имя князя напротив трех танцев. Тогда мне казалось, что это начало чего-то великого, а теперь… я знаю, это был шаг в пропасть.

— Пусть я не особо доверяю слухам, которые ползут по городу, но слишком много говорят о «старых предрассудках», — неожиданно тихо проговорил Григорий Львович. А я встрепенулась. Сейчас эти слова звучали для меня по-другому. —Император поддерживает прогресс, но даже он не может отменить опасения. Каждый день кто-то из древних родов пытается убедить его наложить запрет на создание аналога артефакта.

— Они все еще помнят «Молчаливую Пустошь», — сказал отец, и в его голосе прозвучала несвойственная ему горечь. — И боятся, что любая искра прогресса может привести к новому «Пламени Гордыни».

Слова повисли в воздухе, тяжелые и зловещие. «Молчаливая Пустошь», «Пламя Гордыни»… Я видела эти названия в учебниках истории, в обрывках разговоров — что-то далекое, почти мифическое, пыльная хроника давно минувших дней.

Дверь захлопнулась глухо и резко, словно отрезав все связи с внешним миром. Последние звуки отъезжающей кареты утонули в гулком эхе прихожей. В доме воцарилась та особая, звенящая тишина, что наступает после бури. Эта буря пронеслась в виде сборов барышни на бал — суматохи, шепота, стука каблуков и шуршания юбок.