Чтение онлайн

Но я не думаю, что он снова причинит мне боль.

Когда он впервые привез меня в Англию, я ругала его, что он мучает меня, что он мой личный монстр. Он не слушал. Убедить его в том, что он поступил со мной несправедливо, казалось невозможным.

Теперь он извинился. Он признал, что причинил мне огромную боль. И это было гораздо больше, чем простое «Мне очень жаль».

Я буду лучше для тебя, Эбигейл. Я никогда не буду достоин тебя, но я буду лучше. Клянусь.

И прошлой ночью он был таким грубым. Он рассказал мне, как на его глазах умерла его сестра-близнец из-за небрежности его отца. Он приветствовал мое успокаивающее прикосновение, как будто ему нужно было почувствовать меня.

Я думала, что он законченный психопат. Но, похоже, он действительно что-то чувствует ко мне. Возможно, это именно то жестокое чувство собственности и одержимости, о котором он говорил. Это не меняет того факта, что мое опустошенное сердце, кажется, связано с его тончайшей нитью.

У нас обоих есть эмоциональные раны, нанесенные нашими семьями. Это была одна из первых вещей, которые привязали меня к нему.

Это не имело ничего общего с его преследованием, ничего общего с захватывающим страхом, который я испытывала рядом с ним — шипучим ощущением, которое я приняла за похоть.

Эта часть нашей связи всегда была реальной: мы оба подвергались жестокому обращению.

Это сделало меня доброй, но его — холодным.

Я никогда не хочу причинять кому-либо боль так, как мои родители причиняли мне. Но Дэйн, кажется, полностью отключил свои чувства, чтобы избежать боли.

Ему было всего пять лет, когда он стал свидетелем смерти своей сестры. Я не могу представить, какой психологический ущерб это наносит ребенку.

— О чем ты думаешь? — Дэйн смотрит на меня почти настороженно.

Я понимаю, что отстала от него на несколько шагов, и смотрю на него так, словно могу заглянуть в его мысли, если только присмотрюсь достаточно пристально.

Я отвожу взгляд и изучаю потрясающий пейзаж. Мы идем по смутно обозначенной тропинке через идиллическое поле, усеянное овцами.

Доктор Грэм счел, что я достаточно здорова для легких физических упражнений, и я ухватилась за возможность осмотреть сельскую местность. В течение нескольких недель потрясающие виды из окон поместья соблазняли меня нарисовать холмы, но я была слишком сосредоточена на своем мучительном автопортрете.

— Мы можем еще поговорить о прошлой ночи? — спрашиваю я через мгновение.

Он делает паузу, затем прислоняется спиной к стене из сухого камня. Его поза непринужденна, но в его скрещенных руках чувствуется защита.

— Что ты хочешь знать?

Я знаю, что эта тема будет болезненной для него, но я должна понять его лучше. И не только для того, чтобы я могла сформулировать план побега. Я начинаю признавать, что просто жажду узнать о нем все.

Какая-то тайная часть меня хочет оправдать открытие ему своего сердца.

Я далека от того, чтобы снова полюбить его, но я действительно чувствую к нему сострадание.

И тоска по мужчине, который преклонил передо мной колени и пообещал подарить мне весь мир. Все, чего он хочет, — это я. Знание пьянящее и ужасно соблазнительное. Я так долго была одна, а Дэйн обещает полную преданность.

Я тщательно обдумываю свой следующий вопрос. Я могла бы спросить, почему он снова решил напасть на меня в образе человека в маске, но боюсь, что его ответы будут такими же, как и раньше. Он думает, что это был лучший способ завоевать мое сердце.

Эта тема слишком болезненна, чтобы размышлять над ней, поэтому вместо этого я спрашиваю: — Какими были твои родители по отношению к тебе? После смерти Кэти?

Он хмурит брови. — Почему ты спрашиваешь меня об этом?

— Я рассказывала тебе, как моя семья относилась ко мне, когда я была ребенком. Не слишком ли много просить того же взамен?

Ему удается выдавить из себя нерешительную улыбку. — Ты обещаешь не убивать их, если я скажу тебе?

Это не смешно, но я улыбаюсь в ответ, мои губы кривятся от горя за обиженного ребенка, которым он когда-то был.

— Я обещаю, — без всякой необходимости клянусь я. Его семье ничего не угрожает с моей стороны, какими бы ужасными они ни были. Я надеюсь никогда с ними не встретиться.

— Они не били меня, если ты об этом спрашиваешь, — говорит он легким тоном.

— Именно об этом я и спрашиваю, — подтверждаю я. — Итак, что они с тобой сделали, Дэйн?

Его взгляд фокусируется на чем-то за моей спиной. — Это было противоположно тому, что ты испытала. Твой отец выпорол тебя, а мать наказала. Они контролировали тебя с помощью физического и словесного насилия.

— А что противоположно этому? — настаиваю.

— Полное безразличие. Долг и ожидания. Воспитывали меня так, будто я не более чем продолжение их собственного тщеславия. Все для видимости, ничего реального. Ничего сырого.

— Никаких эмоций, — предполагаю я.

Он усмехается. — Что хорошего в эмоциях, если рядом нет никого, кто мог бы их засвидетельствовать? Зачем беспокоиться о театральности, когда ты один? Зачем страдать из-за них, если они не имеют никакого значения?

Мое сердце обливается кровью за него. Годами я чувствовала себя такой одинокой.

Его урон соответствует моему, даже если он сформировал его по-другому.

Внезапно он отталкивается от стены и сокращает расстояние между нами. Он берет мои руки в свои, но не прижимает ближе.

— Ты видишь меня, Эбигейл. С той самой ночи, когда мы впервые встретились. Ты заставляешь меня чувствовать то, что я никогда не считал возможным. Никто никогда не дарил мне такого подарка. Я не думаю, что кто-то другой может. Есть только ты. Ты — все, что имеет для меня значение.

Тоска захлестывает мою грудь нахлынувшей волной, достаточно сильной, чтобы заставить болеть мои зажившие ребра. Моя голова откидывается назад, и впервые за несколько недель я позволяю себе по-настоящему вдохнуть его соленый кедровый аромат. Комфорт окутывает меня, даже когда мое тело нагревается в ответ на воспоминание о запахе.

До той ужасной ночи, когда я переступила пороховой порох дома, это было все, чего я хотела: чтобы руки Дэйна обнимали меня, защищали и доставляли мне больше удовольствия, чем я могла себе представить.