Видеть тебя нагой — это вспомнить землю.Ровную землю, где ни следа подковы.Землю без зелени, голую суть земную,замкнутую для времени: грань алмаза.Видеть тебя нагою — постигнуть жаждуливня, который плачет о хрупкой плоти,и ощутить, как море дрожит и молит,чтобы звезда скатилась в его морщины.Кровь запоет по спальням, и станет эхом,и тишину расколет клинком зарницы —но не тебе дознаться, в каких потемкахспрячется сердце жабы и сон фиалки.Бедра твои — как корни в борьбе упругой,губы твои — как зори без горизонтов.Скрытые в теплых розах твоей постели,мертвые рты кричат, дожидаясь часа.
V. Касыда о бездомном сне
Жасмин и бык заколотый. Светает.Булыжник. Арфа. Карта. Полудрема.Быком жасмина девушка рядится,а бык — исчадьем сумрака и рева.Будь это небо маленьким ребенком,полночи бы жасмином расцветалои бык нашел бы синюю аренус неуязвимым сердцем у портала.Но это небо — стойбище слоновье,жасмин — вода, не тронутая кровью,а девушка — ночной букет забытый,у подворотни брошенный на плиты.Жасмин и бык. И люди между нимив пустотах сна подобны сталактитам.Слоны и облака сквозят в жасмине,и девичий скелет — в быке убитом.
VI. Касыда о недосягаемой руке
Я прошу всего только руку,если можно, раненую руку.Я прошу всего только руку,пусть не знать ни сна мне, ни могилы.Только б алебастровый тот ирис,горлицу, прикованную к сердцу,ту сиделку, что луну слепуюв ночь мою последнюю не впустит.Я прошу одну эту руку,что меня обмоет и обрядит.Я прошу одну эту руку,белое крыло моей смерти.Все иное в мире — проходит.Млечный след и отсвет безымянный.Все — иное; только ветер плачето последней стае листопада.
VII. Касыда о розе
Роза,уже становясь неземною,искала не утренний проблеск —искала иное.Не жаждала света,ни тьмы не просила, ни зноя —рубеж полусна-полуяви,искала иное.Роза,застыв под луною,на небе искала не розу —искала иное.
VIII. Касыда о золотой девушке
В воде она застыла —и тело золотоезатон позолотило.Лягушками и тинойпугало дно речное.Пел воздух соловьиныйи бредил белизною.Ночь таяла в тумане,серебряном и светлом,за голыми холмамипод сумеречным ветром.А девушка вздыхала,над заводью белея,и заводь полыхала.Заря горела ясно,гоня стада коровьи,и, мертвая, угаслас венками в изголовьи.И соловьи рыдалис горящими крылами,а девушка в печалирасплескивала пламя.И тело золотоезастыло белой цаплейнад золотой водою.
IX. Касыда о смутных горлицах
Две горлицы в листьях лаврапечалились надо мною.Одна из них была солнцем,другая была луною.Спросил я луну: «Сестрица,где тело мое зарыли?»«Над сердцем моим», — сказала,а солнце раскрыло крылья.И я вдалеке увидел,по пояс в земле шагая, —две снежных орлицы взмылии девушка шла нагая.Спросил я у них: «Сестрицы,где тело мое зарыли?»«Над сердцем», — луна сказала,а солнце сложило крылья.И я двух нагих голубокувидел в тени орлиной —и были одна другою,и не было ни единой.
Был красным ветер вдалеке,зарей зажженный.Потом струился по реке —зеленый.Потом он был и синь и желт…А после —тугою радугой взошелнад полем.
II
Запружен ветер,как ручей.Объяты дрожьюи водоросли тополей,и сердце — тоже.Неслышно солнцеза зенитсклонилось в небе…Пять пополудни.Ветер спит.И птицы немы.
III
Как локон, вьется бриз,как плющ,как стружка —завитками.Проклевывается,как ключв лесу под камнем.Бальзамом белым напоитущелье он до краяи будет битьсяо гранит,изнемогая.
На стылых мхах, мерцающих уныло,мой профиль не изменит очертаний;в нем, зеркале безгрешном, пульс чеканныйнедремлющее слово преломило.И если струны струй и плющ бескрылый —лишь бренной плоти символ первозданный,мой профиль станет на гряде песчанойпричудливым безмолвьем крокодила.И пусть язык агоний голубиныхпознает вкус не пламени, а дрока,растущего в урочищах пустынных, —как символ силы, сломленной до срока,останусь я в измятых георгинахи в стеблях трав, растоптанных жестоко.