Чтение онлайн

— А что, по-твоему, правда? — спросила Таня.

— Господи, это так просто! Это значит не лгать.

У него не будет иных интересов, ни денежных, ни карьерных, он презирает благополучие и роскошь.

— Ты будешь со мной? Не побоишься такой жизни, не отступишь? — Он сжимал ее руки, заглядывал в ее глаза.

— Конечно, Саша,— сказала она очень обыкновенно,— я пойду с тобой.

22.

Саша шел от Таниного дома, не замечая дороги. Какие-то люди встречались, обходили, доносились обрывки разговоров...

Одного прохожего никак не мог обойти: тот подавался то вправо, то влево. Саша поднял глаза — увидел наголо обритую голову, услышал шепелявое:

— Стой, каныка! — и понял.

Человек, напирая на него, подталкивал к подъезду.

— Заложить собрался?

— Уйди с дороги! — сказал Саша.

— Так и передать хозяину?

— Так и передать. И знать вас не хочу! Это тоже передай. И то, что я буду с вами бороться...

Он не договорил. Последнее, что успел заметить — разинутый рот бритоголового, но крика его уже не услышал. Что-то обрушилось на него, навалилось, он стал падать, падал очень долго — час или два... Когда наконец упал на землю, острая боль пронзила от головы до ног. Открыл глаза. Он лежал в подъезде на цементном полу, было холодно. Преодолевая боль, поднялся и пошел домой.

23.

Саше удалось пройти к себе в комнату, не привлекая внимания родителей. Но утром он встать уже не мог — каждое движение причиняло мучительную боль, в голове гудело... Софья Алексеевна дважды звала завтракать, заглянула в дверь, увидела его лицо в кровоподтеках и страшно закричала. Вбежал Григорий Филиппович и тут же бросился к телефону. До приезда «скорой» родители сидели у его кровати, не сводя с него глаз и не задавая вопросов. Врач диагносцировал сотрясение мозга и предписал лежать.

Потянулись часы и дни болезни. Софья Алексеевна взяла больничный лист «по уходу», ходила по дому на цыпочках, разговаривала шепотом. Каждый час с работы звонил отец. Сообщили в училище.

На третий день позвонила Таня. Софью Алексеевну поразило, как спокойно она реагировала на случившееся. Спросила, не нужно ли чего из продуктов. Софья Алексеевна смутилась — ну что ты, к чему, я сама... ну, если по дороге молока, хлеба...

Таня все принесла. И стала приходить ежедневно. Скоро к этому в доме все привыкли, и Софья Алексеевна сама уже звонила Тане и назначала, что купить, и заранее давала ей деньги. Иногда оставляла посидеть возле больного, чтоб самой сбегать на рынок или в магазин. Таня сидела рядом с Сашей, держала его руку в своей, и по большей части оба молчали. Вскоре позвонила Танина мама и справилась о здоровье Саши, значит, в семье у нее все знали.

Долгое время Саша пребывал в оцепенении — прошлое и настоящее отодвинулось, ничто не касалось, не трогало. Занимала только боль в спине, вся жизнь свелась к одному — найти положение, чтоб на минуту отпустила боль. Потом, когда стало легче, нахлынули отрывочные, разрозненные картины, повторяющиеся до одурения: клубок тел, искаженные лица, застывшие фигуры в тягостной тишине... пляшущие гигантские тени... он в мастерской за шкафом, съежившись, в ожидании, что обнаружат, а там, у станков, купцовская бригада, разговоры, из которых узнал стыд и ужас того, что они совершают...

Но однажды утром услышал отчаянный гвалт воробьев на балконе, увидел солнечную полоску на стене, что-то живое шевельнулось в душе. И он спросил себя, как все ТО могло войти в его жизнь? И вспомнил: все началось с требования Купцова, чтобы он вместе с фанатами отправился на стадион. Зачем? И взгляд, полный холодной ярости, который метнул на него Купцов, когда обнаружил в патроне очередную записку: догадался! Внезапно все эти события связались. Страшное подозрение пронзило: они все заодно! Где-то невидимый «хозяин», усмехаясь, разглядывает его, как букашку... Вот он и получил ответ, там в подъезде, на цементном полу...

С того часа Саша пребывал в постоянном, безмолвном отчаянии.

...Как-то вечером Софья Алексеевна открыла дверь незнакомому пожилому мужчине. Он представился мастером училища, неторопливо разделся, попросил шлепанцы.

— Александр Григорьевич принимают?— спросил басом и проследовал к Саше.

Саша не повернул головы.

— Ну вот что, Александр Григорьевич,— сказал Мезенцев, когда Софья Алексеевна тактично притворила дверь и они остались вдвоем,— расскажи-ка мне обо всем.

Саша упрямо смотрел в потолок.

— Понятно,— сказал Мезенцев,— не считаешь нужным. Конечно, что мы, старики, понимаем! Новые люди, новые заботы... Старое устарело...

Саша не пошевелился. Мезенцева это не смутило.

— Больше всего меня удивляет, что ты не говоришь, за что тебя избили. Боишься? Думал, ты не трус...

— Никого я не боюсь! — не выдержал Саша и всем телом повернулся к нему.— Только говорить об этом не желаю!

Мезенцев понимающе кивнул, глаза его весело засветились.

— Тогда объясни, зачем подбрасывал записочки Купцову?

Этого Саша не ожидал. Откуда он узнал? Купцов не мог рассказать. Или же и он с ними?!

Мезенцев проницательно смотрел на Сашу:

— Не мучай себя зря. Никто мне не сказал, сам вычислил. Но я не следователь, не за тем пришел.

— А зачем же? Партком поручил...— Саша прямо-таки исходил сарказмом.

— Ищу единомышленников, Шубин.

— Еще одну бригаду сколотить — подзаработать?

— Перестроить жизнь в училище.

— Как это?

— А так. Чтобы никто из ребят не чувствовал себя лишним.

— Ого-о!..— недоверчиво протянул Саша.— Не дадут.

— Одному не дадут, а вместе перетянем.

— С кем это вместе?

— Есть ребята. Ты...

Саша долго молчал.

— Нет,— сказал он,— не одолеете. Они — сила. Они на всех давят. Я написал Купцову: нечестно то, что они делают в бригаде. Не посчитался. Два предупреждения эти. И ничего. Директор его поддерживает. Вы, может, не знаете, у них целая организация. Вроде играют в рыцарей, но они могут обмануть, убить. Думаете, вы командуете в жизни? Они!

— Преувеличиваешь, Александр,— спокойно сказал Мезенцев.— Конечно, их много. Но связаны они не организацией, а одинаковым отношением к жизни. Совесть рублем заменили. Поэтому друг друга поддерживают.

— Рублем... Так нас же учат: главное — личный интерес!

Мезенцев погрустнел.

— Вечно мы в крайности кидаемся. То — на одном энтузиазме, то — на одной выгоде. Нет, Александр, есть в человеке и гордость человеческая, которая не продается, и доброта. Вон в нашем селе когда-то собирались всем миром, работали на земле у самого убогого — и не было у нас счастливее праздника! К тому говорю, что ты на записку свою понадеялся, мол, прочтет и поймет. А он и так понимает, не дурак. Да не хочет иначе. Ему и так хорошо! Ну, ладно, как все было-то? Вместе выход легче искать. Давай подумаем.