Чтение онлайн

Анна Семеновна наконец вырвалась и, смеясь, стала растирать замлевшие пальцы.

— Чем же пальцы мои бедные виноваты?

Лаптев опомнился и помрачнел.

— Извините,— буркнул он и отвернулся.

— У вас получается уж чересчур мрачно, Андрей Андреевич! Если что-то упущено в восемь лет, значит, и дальше все пойдет навыворот, и человек пропал!

— Именно! — сказал Лаптев. И, не сдержавшись, резко обернулся к ней, снова стал горячиться: — Мы, учителя, не имеем права ничего откладывать на будущее: жизнь научит, жизнь поправит... А какой ценой? Знаете, когда перелом плохо лечили, потом — заново кости ломать! И получится ли? Клетки-то отмирают! Спасать, пока не поздно, спасать!

— Может быть, вы и правы...— задумчиво проговорила Анна Семеновна.— Чего же вы хотите от меня?

Лаптев просиял.

— Милая, милая,— сказал он,— я знал... Мне нужен весь ваш класс, целиком, без исключений.

— Как это нужен? Для чего?

— Для приобщения к поэзии.

— Но вы и так читаете с ними стихи...

— Стихи с ними читают с детского сада — ужасно! Дети привыкают повторять кошмарные вирши, не понимая смысла, как попугаи... Потом они думают, что рифмованные строчки — это и есть поэзия!

И ее вполне можно пересказать прозой. Слышали, чего требует завуч? Дети должны пересказывать своими словами содержание «Евгения Онегина»! Объяснять, что «Онегин» — это картина народной жизни! Белинский будто нарочно изрек это для школьного учебника! Отбить у ребенка слух! А я не позволю! — неожиданно крикнул Лаптев и так стукнул кулаком по столу, что он подпрыгнул на своих тоненьких железных ножках.— Не позволю пересказывать стихи прозой! Чтобы слышать музыку, нужно ее слушать, чтобы видеть живопись, нужно смотреть.

— Должна признаться, Андрей Андреевич,— вы меня, конечно, запрезираете! — к поэзии я равнодушна. Мне скучно слушать монотонные завывания, в которых тонет содержание... Вообще не понимаю, к чему говорить ребусами, вместо того чтобы ясно изложить мысль презренной прозой.

— Не презирать, пожалеть вас нужно, Анна Семеновна! А между тем вы, именно вы, способны понять, как никто другой...

— Объясните.

— Сейчас? Здесь? — Лаптев почему-то замялся, покраснел.— Извините, не могу. Мы еще так мало знакомы.

— Господи, мы уже больше года работаем вместе.

— Вместе! — с горечью сказал Лаптев.— Все мы тут вместе...

— Почем же вы знаете, что именно я способна понять поэзию? Да еще «как никто другой»! Нет, вы все-таки влюблены в меня, признавайтесь! Можно стихами — если не длинно, я дослушаю.

— Вы шутите...— Он снова помрачнел.— Хорошо, я прозой...— И он заговорил еще более сумбурно: — Дети перестают читать литературу после четвертого класса... И что? Практичность. А культура? Выжимки! Подросток — это рубеж! Последний шанс! Поэзия и музыка — ключ к его душе! Я обязан сделать для них поэзию жизненной необходимостью! Анна Семеновна, я задумал сотворить для них Пушкинский праздник.

Анна Семеновна, ожидавшая чего-то необыкновенного, испытала разочарование.

— У нас в плане работы, по-моему, есть такой общешкольный вечер.

— Концерт? Вы меня не поняли. Нет, не для других, не напоказ — для себя! Исключительно! Они будут читать Пушкина не у классной доски, не со сцены в душном, гудящем зале. И не после тошнотворной зубрежки, с чужими интонациями... По собственному выбору, по велению души. Может быть, даже где-нибудь на природе, ночью, у костра...

— Турпоход?

— Терпеть не могу бодрячков с транзисторами! Нет, я буду рассказывать им о жизни Пушкина. Они будут читать стихи... Они запомнят это на всю жизнь!

На какой-то миг Анне Семеновне захотелось вновь стать девчонкой, впервые вступить в ночной лес, испытать трепет безмятежной, полной веры в учителя, почти влюбленности...

— Чего же вы хотите от меня?

— Поддержки. И перед детьми — они вам верят, и перед начальством.

— Да, согласием директрисы следует заручиться. Вы с ней говорили?

— Не заикался.

— Боитесь?

— Уж очень деловита.

— Я поговорю. И с ребятами помогу. Вашим помощником будет Юра Прокопович. Увидите, он совсем не такой эгоист, как вы думаете.— Тут она вспомнила о подруге.— Ой-ой-ой! Всюду опоздала! Придется соврать, что задержало любовное свидание!

Она выбежала из комнаты, унося с собой его благодарный взгляд.

8.

— Какой странный дом! Типичный марсианский дом! — говорила Софья Алексеевна, разглядывая многоэтажное цилиндрическое здание, похожее на химический реактор.— Никогда бы не подумала, что у нас в городе есть такой немыслимый дом! Юра объяснил, на котором этаже?

— На третьем,— раздраженно ответил Саша.

Мамина затея не нравилась ему с самого начала: навязываться в друзья к Юриным родителям! Но если мама что задумала...

Он не догадывался, что автор затеи Анна Семеновна. Что она позвонила Юриной маме, потом — Софье Алексеевне. Да, она убеждена: характер ребенка отражает образ жизни его семьи. Саша не собран, к знаниям не стремится, ничем не интересуется... Значит, так и в семье! И следовательно, начинать его перевоспитание нужно с родителей. Каким путем? Да проще всего познакомить их с родителями Юры. Объединить их интересами детей. Анна Семеновна наблюдала мать и отца Юры на родительских собраниях — они ей нравились всем: поведением, скромным и достойным, культурной, лаконичной речью, элегантностью и какой-то западной любезностью. Она угадывала в них организованность и целеустремленность, отразившиеся в характере сына. В этих людях ощущалась жизненная надежность. Чего явно не было в Софье Алексеевне и, по-видимому, вообще в их семье. Пусть же Прокоповичи окажут благотворное влияние на Шубиных — живой пример заразителен!

Конечно, всего этого она не сказала ни той, ни другой маме. Объяснила проще: родителям следует быть в кругу интересов детей.

Софья Алексеевна и Саша вошли в единственный подъезд странной башни. Поднимаясь по широкой мраморной лестнице, пытались разобрать номера на дверях. Номера выцвели, а этажи посчитать невозможно — все двери квартир выходят на лестницу на разных уровнях. Саша бросил считать, остановился.

— Давай уйдем.

— Нас ждут, не прийти неприлично!

— Позвонишь по телефону, извинишься... Не хочу я туда! К незнакомым людям... У них своя жизнь, у нас своя...

— Во-первых, я с его мамой уже познакомилась, по телефону. Да и в школе на собраниях... А во-вторых, Саша, что значит «незнакомые», «своя жизнь»! Сплошное мещанство! Скажи прямо, что трусишь.

— Всегда ты так: трусишь! При чем тут трусость? — разозлился Саша, ибо мама попала в точку — ему было страшно.

Пока они пререкались, отворилась одна из дверей, на площадку вышла высокая, стройная женщина, восточного типа, в черном с розами халатике.

— Здравствуйте! — Голос глубокий, грудной, и напевность будто восточная.— Блуждаете в нашем стакане... Пожалуйста!