Чтение онлайн

— Нтъ! нтъ! оставь меня… Я плохо себя чувствую. Малйшее движеніе меня раздражаетъ… Лучше всего, если я буду спать на отдльной кровати.

Супруги не обмнялись больше ни единымъ словомъ, не коснулись ни дла Симона, ни беременности Женевьевы, о которой она сообщила ему такъ неожиданно. Въ наступившей тишин слышалось только дыханіе этихъ двухъ людей, которые не могли сомкнуть глазъ. Оба были погружены въ тяжелыя, мучительныя размышленія, но не подлились другъ съ другомъ своими тревогами и, казалось, были такъ далеки одинъ отъ другого, точно ихъ раздляли тысячи миль. А надъ ними, въ молчаливой темнот, какъ будто звучали рыданія ихъ гибнувшей любви.

Посл нсколькихъ дней размышленія Маркъ, у котораго была теперь въ рукахъ пропись, надумалъ сдлать ршительный шагъ: онъ назначилъ Давиду день, когда они должны были встртиться у Лемановъ, проживавшихъ въ улиц Тру.

Скоро должно было исполниться десять лтъ, какъ Леманы, преслдуемые ненавистью толпы, поселились въ этомъ крохотномъ домик, сыромъ и мрачномъ, какъ могила. Каждый разъ, когда партіи антисемитовъ и клерикаловъ нападали на ихъ лавчонку, они закрывали внутреннія ставни и принуждены были продолжать свою работу при тускломъ свт двухъ лампочекъ. Лишившись заказчиковъ изъ Мальбуа, въ томъ числ и всхъ своихъ единоврцевъ, они только и существовали работою на парижскіе магазины готоваго платья; тяжелый трудъ оплачивался очень плохо, заставляя старика Лемана и его несчастную жену просиживать за работой по четырнадцати часовъ въ день и доставляя имъ лишь скудныя средства къ существованію; а прокормить надо было и себя, и дочь Рахиль, и дтей Симона, — всего пять душъ, ютившихся въ этомъ углу, въ безысходной нужд, не вдавшихъ ни радости, ни надежды. Несмотря на то, что прошло уже нсколько лтъ, горожане проходя мимо ихъ дверей, все еще продолжали отплевываться, выражая этимъ свое отвращеніе и презрніе къ поганой трущоб, куда, какъ говорила молва, была принесена для совершенія какого-то обряда теплая кровь Зефирена. И вотъ въ это жилище, гд нищета и горе схоронились, какъ за монастырскою стною, стали все рже и рже приходить письма несчастнаго каторжника Симона; письма становились все короче и ясно говорили о мукахъ невиннаго.

Только эти письма и пробуждали Рахиль отъ того глубокаго оцпеннія, въ которое она была погружена. Постоянныя слезы совершенно измнили бдную женщину; красота ея исчезла. Она жила только ради дтей: крошку Сару она не отпускала отъ себя ни на шагъ, желая уберечь ее отъ людской злобы; Жозефъ былъ уже большой мальчикъ, очень понятливый, которому Маркъ покровительствовалъ въ своей школ. Ршено было первое время скрывать отъ нихъ ужасную исторію отца; но потомъ все-таки пришлось открыть имъ всю правду, чтобы избавить дтскія головки отъ мучительныхъ сомнній и догадокъ. И вотъ, когда съ каторги получалось письмо, его читали вслухъ въ присутствіи дтей: суровая школа, которая слишкомъ рано знакомила ихъ съ невзгодами жизни. Каждый разъ во время такого чтенія мать прижимала къ груди обоихъ дтей и твердила имъ, что на всемъ свт нтъ человка боле честнаго, благороднаго, великодушнаго, чмъ ихъ отецъ. Она повторяла имъ, что онъ страдаетъ невинно, разсказывала о жестокихъ мученіяхъ, которыя онъ терпитъ, и укрпляла въ дтяхъ вру, что день освобожденія настанетъ, и честное имя отца будетъ возстановлено; ради этого желаннаго дня она и наставляла дтей любить своего отца, уважать его и впослдствіи сумть окружить его такою нжностью, такимъ вниманіемъ, которыя заставили бы его позабыть о долгихъ годахъ мученій. Но доживетъ ли онъ до этого дня торжества правды и справедливости? Вдь только чудомъ можно было объяснить, что онъ остался въ живыхъ посл тхъ мытарствъ, которымъ его подвергали эти зври. Для этого нужны были необычайная сила воли, непоколебимая стойкость убжденій, ясный умъ и поразительно уравновшенный характеръ. Послднія письма становились, однако, тревожне: силы ему измняли, онъ чувствовалъ себя разбитымъ, угнетеннымъ. Опасенія Рахили дошли до того, что эта робкая отъ природы женщина, не сказавъ никому ни слова, отважилась однажды утромъ отправиться къ барону Натану, проживавшему на дач Сангльбефа въ Дезирад. Она взяла съ собою послднее письмо мужа, въ надежд показать его барону и попросить этого торжествующаго еврея, короля биржи, воспользоваться своимъ огромнымъ вліяніемъ и снискать несчастному еврею-бдняку, изнывающему въ заточеніи, хотя каплю участія. Вернулась она въ слезахъ, дрожа, какъ въ лихорадк. Она лишь смутно припоминала, какъ произошло это свиданіе. Баронъ принялъ ее очень холодно: очевидно, ея дерзость возмутила его. Быть можетъ, она застала его вмст съ его дочерью, графиней Сангльбефъ, — она видла какую-то даму съ блднымъ, холоднымъ лицомъ. Она не сумла бы передать подробно, какъ они отдлались отъ нея, — вроятно, не лучше, чмъ поступаютъ съ нищенками, отказывая имъ въ просьб. Но ей не забыть того ощущенія, которое произвела на нее эта волшебная Дезирада со своими роскошными салонами, прелестными фонтанами и блоснжными статуями. Посл этой неудачной попытки Рахиль снова погрузилась въ свое мрачное ожиданіе; печать грусти не сходила съ ея лица; тихая, безмолвная, эта женщина представляла собою какъ бы воплощеніе скорби.

Маркъ отлично понималъ, что единственною опорою этого домика, гд несчастье и лишенія какъ будто свили себ гнздо, являлся Давидъ, надленный отъ природы недюжиннымъ умомъ, добрымъ сердцемъ и твердою волею. Вс десять лтъ со времени осужденія брата онъ провелъ въ упорномъ труд, ни разу не падая духомъ, какъ ни тяжела была его работа. Онъ неизмнно врилъ въ осуществленіе своей мечты: невиновность Симона должна быть доказана и правда обнаружена; онъ продолжалъ свое дло съ безукоризненною добросовстностью; ясность мысли при разысканіи уликъ была блестяща; иногда онъ употреблялъ цлыя недли, цлые мсяцы, чтобы подвинуть дло только на одинъ шагъ, но отвлекать себя не позволялъ ничмъ. Онъ скоро понялъ, что взятая имъ на себя задача потребуетъ денегъ. Жизнь его какъ бы раздвоилась. Посторонніе были уврены, что во глав эксплуатаціи каменоломенъ и залежей песку, арендованныхъ у барона Натана, стоитъ самъ Давидъ, но на дл было иначе: вс заботы по завдыванію предпріятіемъ лежали на его помощник, человк преданномъ и добросовстномъ. Осторожно пользуясь получаемыми доходами, Давидъ всецло предавался второму длу, составлявшему смыслъ его жизни, и неустанно продолжалъ свои изслдованія. Многіе считали его скупымъ и осуждали, что онъ, зарабатывая большія деньги, нисколько не помогалъ своей невстк, словно не понимая, какъ тяжело живется Леманамъ, и какимъ упорнымъ трудомъ добываютъ они свои скудныя средства къ жизни. Онъ пережилъ трудное время, когда Сангльбефы, подстрекаемые отцомъ Крабо, чуть было не затяли съ нимъ процесса и не лишили его права владть аренднымъ участкомъ. Отецъ Крабо съ величайшимъ удовольствіемъ удалилъ бы этого человка изъ сосдства Мальбуа, но это было не такъ-то легко сдлать; въ силу этого онъ ограничился желаніемъ лишить Давида хотя бы его доходовъ; онъ чуялъ, что этотъ молчаливый, дятельный человкъ не дремлетъ и осторожно преслдуетъ свою цль. Къ счастью, у Давида былъ заключенъ съ барономъ контрактъ на тридцать лтъ, который не могъ быть нарушенъ, и такимъ образомъ онъ продолжалъ добываніе камня и песку, что доставляло ему необходимыя деньги. Главные труды его были направлены преимущественно на разоблаченіе того противозаконнаго сообщенія, которое было сдлано предсдателемъ суда, Граньономъ, присяжнымъ въ совщательной комнат уже по окончаніи преній. Нескончаемыя изслдованія Давида привели его къ тому, что онъ почти во всхъ подробностяхъ могъ возстановить ту сцену, которая произошла въ совщательной комнат: вызовъ предсдателя суда къ присяжнымъ, ихъ смущеніе и желаніе еще разъ спросить его о примненіи наказанія; затмъ давнишнее письмо Симона, которое, какъ ему тогда казалось, должно было разсять вс ихъ сомннія, и которое было ему немедленно возвращено; это письмо къ другу, совсмъ не замчательное по своему содержанію, было скрплено, какъ вс увряли, точно такою же подписью, какая находилась и на прописи. Этотъ-то странный документъ, предъявленный въ послдній моментъ засданія помимо обвиняемаго и его защитника, наврное и побудилъ ихъ высказаться въ пользу его осужденія. Но какъ возстановить истину? Какъ убдить хотя бы одного изъ присяжныхъ засвидтельствовать этотъ фактъ, чего было бы вполн достаточно, чтобы поднять вопросъ о пересмотр дла, тмъ боле, что Давидъ былъ твердо увренъ въ подложности подписи? Онъ потратилъ немало времени, стараясь склонить къ этому старшину присяжныхъ, архитектора Жакена, человка безукоризненной честности, убжденнаго католика; наконецъ ему удалось, повидимому, поднять въ его душ цлую смуту путемъ доказательствъ, какъ незаконно было подобное сообщеніе при тхъ условіяхъ, въ которыхъ оно было сдлано. Давидъ надялся, что въ тотъ день, когда онъ представитъ архитектору вс доказательства подлога, этотъ человкъ заговоритъ.

Когда Маркъ, согласно своему уговору съ Давидомъ, явился въ назначенный день въ улицу Тру, онъ нашелъ лавочку запертою и весь домъ погруженнымъ во мракъ. Для большей предосторожности вс обитатели перебрались въ темную комнату за лавкой; старики Леманы продолжали еще работать при свт лампы; здсь и произошло свиданіе, въ присутствіи Рахили, которая вся трепетала отъ волненія, и обоихъ дтей, у которыхъ глаза блестли, какъ звзды.

Маркъ первымъ долгомъ освдомился, далеко ли подвинулся Давидъ въ своихъ изслдованіяхъ.

— Что-жъ? Дло идетъ впередъ, но только очень медленно, — отвтилъ Давидъ. — Жакенъ — изъ числа тхъ добрыхъ христіанъ, которые поклоняются Іисусу, проповдующему милосердіе и справедливость; если я и опасался за него одно время, узнавъ, какъ старательно пристаетъ къ нему со всевозможными допросами отецъ Крабо, то теперь я совершенно спокоенъ: онъ послушается лишь голоса своей совсти… Затрудненіе заключается въ томъ, какъ добиться назначенія экспертизы предъявленнаго документа.

— Но вдь Граньонъ не уничтожилъ этого документа?

— Вроятно, нтъ. Такъ какъ онъ показывалъ его присяжнымъ, онъ едва ли осмлился его уничтожить; вроятне всего — этотъ документъ хранится вмст съ другими булагами по этому длу. На основаніи нкоторыхъ наведенныхъ справокъ Дельбо почти увренъ въ справедливости такого предположенія. Однако, добыть этотъ документъ изъ архива представляется ему задачей далеко не легкой… Но, въ общемъ, дло все-таки подвигается…

Посл долгаго, мучительнаго молчанія Давидъ, въ свою очередь, задалъ вопросъ:

— А вы, мой другъ, что скажете хорошаго?

— Я принесъ вамъ доброе и очень важное извстіе.

Маркъ подробно разсказалъ имъ все происшествіе: признаніе Себастіана, отчаяніе его матери, послдовавшія затмъ угрызенія совсти, и какъ она вручила ему пропись, на которой находилась печать школы братьевъ съ несомннною подписью брата Горгія.

— Вотъ она, — смотрите!.. Вотъ здсь видна печать, на томъ самомъ уголк, который былъ оторванъ отъ прописи, найденной подл Зефирена. Мы допустили возможность, что несчастный самъ откусилъ этотъ уголокъ зубами; но теперь ясно, что онъ былъ оторванъ не кмъ инымъ, какъ отцомъ Филибеномъ, — мой товарищъ Миньо отлично это помнитъ… Теперь обратите вниманіе на подпись: сходство поразительное; но здсь отдльныя буквы разобрать гораздо легче. Ясно видно, что прописныя буквы это F и G — иниціалы брата Горгія, но чрезвычайные эксперты, Бадошъ и Трабю, въ своемъ ослпленіи приняли ихъ за L и S, иниціалы вашего брата… Я глубоко убжденъ. что виновникъ преступленія — это братъ Горгій.

Вс со страстнымъ любопытствомъ впились глазами въ листокъ пожелтвшей бумаги при тускломъ свт лампы. Старики Леманы оставили свое шитье, и ихъ унылыя лица вдругъ освтились лучомъ надежды. Но больше всхъ была потрясена Рахилъ; извстіе это сразу вывело ее изъ обычнаго оцпеннія; дти, Жозефъ и Сара, подымались на цыпочки, стараясь также взглянуть на бумагу; глаза ихъ горли. Давидъ взялъ листокъ, и въ глубокой тишин этого дона скорби слышно было только шуршанье бумаги все время, пока его переворачивали и разсматривали со всхъ сторонъ.

— Да, да. я теперь также убжденъ, какъ и вы. Наши догадки подтверждаются. Виновный — несомннно братъ Горгій.

Затмъ послдовалъ продолжительный обмнъ мыслей; припоминались отдльныя подробности; ихъ сопоставляли, старались связать въ одно общее цлое, неопровержимое въ своей очевидности. Взаимно уясняя другъ другу факты, они вс приходили къ одному и тому же заключенію. Не говоря уже о тхъ вещественныхъ доказательствахъ, которыя понемногу накоплялись у нихъ, дло само по себ прииамало такую ясность, что для пониманія его достаточно было простого здраваго смысла. Неясными оставались лишь какіе-нибудь два-три пункта: какъ могла очутиться пропись у брата въ карман, и что означало исчезновеніе уголка бумаги, гд должна была находиться печать, и который, но всей вроятности, былъ уже уничтоженъ. Но зато съ какою ясностью развертывались теперь вс остальныя событія: возвращеніе Горгія, неожиданное появленіе его у освщеннаго окна, соблазнъ, убійство; на другой день новая случайность: туда же являются отецъ Филибенъ и братъ Фульгентій, замшанные въ драму, принужденные дйствовать для того, чтобы спасти одного изъ своихъ собратій! Какимъ краснорчивымъ свидтелемъ заявлялъ себя этотъ крохотный, недостающій уголокъ бумаги; какъ настойчиво указывалъ онъ на виновнаго, имя котораго слышно было и въ крикахъ изступленной толпы; какъ явно обличалъ онъ попытку клерикаловъ затушить это дло и осудить невиннаго! Разв каждый день не приносилъ имъ новыхъ разоблаченій? Огромное зданіе, возведенное на лжи, должно было неминуемо рухнуть.

— Такъ, значитъ, конецъ несчастію! — замтилъ старикъ Леманъ повеселвшимъ голосомъ. — Стоитъ только показать эту бумажку, и намъ тотчасъ же вернутъ Симона.

Дти уже принялись скакать по комнат и весело распвали:

— О, нашъ папа вернется! нашъ папа вернется!

Но Давидъ и Маркъ оставались серьезными. Наученные опытомъ, они хорошо понимали, какъ тяжело еще то положеніе, въ которомъ они находятся. Возникали новые мучительные вопросы: какъ воспользоваться пріобртеннымъ документомъ, какимъ путемъ добиться пересмотра дла? Маркъ заговорилъ первый: