Чтение онлайн

Оказалось, что во время своей первой бесды съ редакторамя «Маленькаго Бомонца» братъ Горгій былъ не въ мру болтливъ. По всей вроятности, отцы-монахи еще не успли сговориться съ нимъ насчетъ того, какъ они поведутъ дло; а онъ былъ слишкомъ уменъ, чтобы не почувствовать всей нелпости ихъ выдумки. Въ виду найденной прописи съ его подписью ему казалось совершенно безсмысленнымъ отрицать и теперь, что это не его почеркъ. Никакіе эксперты въ мір не могли бы теперь впасть въ заблужденіе. Поэтому онъ допускалъ иное толкованіе, боле разумное, сознаваясь, что онъ дйствительно останавливался передъ окномъ Зефирена, но только на одну минуту; что онъ перекинулся съ школьникомъ нсколькими словами и даже пожурилъ его, увидвъ на стол пропись, взятую изъ школы безъ позволенія; дале шла уже ложь: оказывалось, что посл его ухода ребенокъ закрылъ окно, затмъ на его мсто явился Симонъ, совершилъ ужасное преступленіе, воспользовался, по наущенію самого сатаны, прописью и, желая возбудить подозрніе, что убійца выпрыгнулъ въ окно, вторично открылъ его. Вотъ что было напечатано раньше всего, какъ извстіе, почерпнутое изъ достоврнаго источника; но на слдующій же день оно было опровергнуто самимъ братомъ Горгіемъ, который явился въ редакцію и поклялся передъ евангеліемъ, что въ день преступленія онъ никуда не заходилъ, а возвратился прямо домой, и что пропись — подложная, какъ это и было засвидтельствовано экспертами. Бдняг пришлось волей-неволей покориться своимъ начальникамъ и признать ихъ выдумку, такъ какъ только въ такомъ случа они могли поддержать и спасти его. Тмъ не мене онъ предвидлъ, что рано или поздно все разъяснится, и въ данную минуту не испытывалъ ни малйшаго смущенія; наглость его насмшки, безстыдство лжи были поистин чудовищны. Разв у него не было защитника? Разв онъ не спасалъ своею ложью клерикализма, увренный, что разршеніе грховъ очиститъ его душу? Онъ помышлялъ даже о небесной наград мученика; за вс подлые поступки, совершенные имъ изъ благочестивыхъ побужденій, его ожидало за гробомъ райское блаженство. Братъ Горгій поневол сталъ послушнымъ орудіемъ въ рукахъ брата Фульгентія, за спиною котораго работалъ незамтно отецъ Филибенъ, исполнявшій тайныя предписанія отца Крабо. Страхъ, что конгрегаціи можетъ быть нанесенъ роковой удары который повлечетъ за собою неминуемое распаденіе всего священнаго союза, побуждалъ этихъ людей отрицать ршительно все, даже самые очевидные факты; люди здравомыслящіе сразу поняли бы всю несостоятельность ихъ глупыхъ объясненій, но для толпы, порабощенной клерикалами, каждое слово ихъ еще долгіе годы должно было казаться непреложной истиной; ревнивые наставники прекрасно знали, съ какимъ безграничнымъ довріемъ относится къ нимъ народъ, и потому позволяли себ продлывать съ нимъ все, что угодно.

Такимъ образомъ конгрегація начала свою самозащиту, не дожидаясь, пока угроза противъ брата Горгія будетъ приведена въ исполненіе. Наибольшее рвеніе проявлялъ директоръ школы, братъ Фульгентій. Временами онъ словно приходилъ въ изступленіе и въ эти минуты поразительно напоминалъ своего отца, доктора-психіатра, умершаго въ дом умалишенныхъ. Горячій. вспыльчивый характеръ, дйствовавшій всегда подъ первымъ впечатлніемъ, человкъ, до мозга костей испорченный тщеславіемъ и честолюбіемъ, онъ мечталъ о томъ, чтобы посредствомъ серьезной услуги церкви добиться повышенія. Въ погон за осуществленіемъ своей мечты онъ въ конецъ израсходовалъ остатки здраваго смысла; и вотъ теперь надежда его снова воскресла, и лихорадочный бредъ о слав опять овладлъ всмъ его существомъ. Никого такъ часто нельзя было встртить на улицахъ Мальбуа, какъ брата Фульгентія; невысокаго роста, черный, невзрачный, съ разввающимися складками черной сутаны, онъ носился по городу, какъ ураганъ. Онъ горячо защищалъ свою школу и призывалъ Бога въ свидтели, что братья являются примромъ ангельской чистоты. Вс отвратительные толки, ходившіе раньше, клевета, возведенная на двухъ братьевъ, которыхъ принуждены были удалить, вс эти гнусные поступки противъ конгрегаціи были внушены самимъ дьяволомъ. Пылкія увренія его рзко противорчили дйствительности; но это вовсе не объяснялось какими-нибудь злыми побужденіями: напротивъ, въ данную минуту онъ поступалъ честне, чмъ когда бы то ни было, — слишкомъ ужъ необычайна была та обстановка, въ которой онъ находился. Захваченный водоворотомъ лжи, онъ принужденъ былъ и дальше поддерживать завдомый обманъ; но его ложь принимала видъ какого-то религіознаго экстаза; онъ лгалъ съ упоеніемъ, ради любви къ Богу. Разв онъ не можетъ назвать себя цломудреннымъ? Разв онъ не велъ постоянной борьбы съ грховнымъ соблазномъ? Итакъ, онъ готовъ былъ поклясться въ чистот всего ордена, бралъ на себя отвтственность за всхъ братьевъ и отрицалъ право свтскаго суда надъ духовными лицами. Еслибы даже братъ Горгій согршилъ, онъ обязанъ отдать отчетъ въ своемъ поступк одному Богу, но никакъ не людямъ. Монахъ не можетъ быть подвластенъ суду людскому. Въ такомъ дух говорилъ братъ Фульгентій, томимый потребностью выдвинуться впередъ и побуждаемый къ этому осторожными и ловкими людьми, взваливавшими на него всю отвтственность.

Кто скрывался за нимъ, догадаться было не трудно, — разумется, отецъ Филибенъ, который, въ свою очередь, былъ лишь орудіемъ отца Крабо. Но что это было за орудіе! И гибкое, и твердое, и покорное. Онъ какъ бы щеголялъ своимъ крестьянскимъ происхожденіемъ, прикидываясь безобиднымъ простакомъ, почти неучемъ, взятымъ отъ земли, и въ то же время отличался поразительнымъ лукавствомъ, природнымъ даромъ ловко разршать самыя трудныя задачи. Вчно онъ преслдовалъ какую-нибудь намченную имъ цль, и все это длалось безъ шума, безъ особенной погони за удовлетвореніемъ своего честолюбія, единственно изъ удовольствія испытать жгучее наслажденіе удачнымъ исходомъ дла. Какъ человкъ вры, онъ согласился бы даже драться, какъ простой солдатъ, побуждаемый исключительно желаніемъ услужить своему начальству и церкви. Будучи преподавателемъ въ Вальмари, онъ зорко слдилъ за всмъ, интересовался каждымъ событіемъ, во все вникалъ, проворный, несмотря на свою неуклюжесть, съ постоянно веселой улыбкой на широкомъ лиц. Находясь въ самомъ близкомъ общеніи съ воспитанниками, онъ присматривался къ нимъ, изучалъ ихъ характеры, угадывалъ ихъ привычки, узнавалъ вс ихъ семейныя и сердечныя тайны, — словомъ, былъ недремлющимъ окомъ, которому все извстно, проницательнымъ умомъ, отъ котораго не ускользали ни движенія мысли, ни побужденія сердецъ школьниковъ. Разсказывали, что онъ подолгу бесдовалъ съ ректоромъ, отцомъ Крабо, который управлялъ коллегіей съ высоты своего величія, никогда не вступая въ личныя сношенія съ воспитанниками; отецъ Филибенъ сообщалъ ему свои наблюденія, свои догадки, представлялъ ему цлые вороха бумагъ, содержавшихъ самыя обстоятельный свднія о каждомъ воспитанник. Утверждали, будто отецъ Крабо, изъ осторожности не сохранявшій никакихъ бумагъ и немедленно предававшій ихъ уничтоженію, вовсе не одобрялъ такого собиранія документовъ и допускалъ этотъ образъ дйствіи лишь въ силу огромныхъ услугъ, оказанныхъ этимъ человкомъ; самъ отецъ Крабо признавалъ себя за главнаго дятеля, превосходящаго всхъ своимъ умомъ и ловко пользующагося услугами отца Филибена для упроченія своей власти. Въ самомъ дл, разв этотъ смиренный затворникъ не царилъ надъ умами лучшаго общества во всемъ округ? Разв женщины, которыхъ онъ исповдывалъ, семьи, которыя довряли ему воспитаніе своихъ дтей, — разв он не принадлежали ему всецло, покоренныя обаяніемъ его святости? И онъ гордился, что въ рукахъ его находятся уже нити, изъ которыхъ онъ сплететъ громадную сть и опутаетъ ею всю страну. На самомъ дл главнымъ работникомъ являлся по большей части отецъ Филибенъ, незамтно приготовлявшій вс средства для борьбы и обезпечивавшій побду. Такимъ скрытымъ дятелемъ онъ проявилъ себя въ особенности въ дл Симона, не уклоняясь ни отъ какого порученія, не питая отвращенія ни къ подпольной интриг, ни къ тайнымъ проискамъ; ловкій политикъ, не пренебрегавшій ршительно ничмъ, онъ остался въ дружб съ юношей, извстнымъ своимъ развратомъ, нын опаснымъ братомъ Горгіемъ, слдилъ за всми его поступками и въ то же время извлекалъ изъ этого опаснаго существа огромную выгоду, всегда готовый спасти его отъ позорной огласки, чтобы только не быть впутаннымъ въ дло вмст со своимъ главою, отцомъ Крабо, этою гордостью и украшеніемъ клерикализма.

Мальбуа опять пришло въ волненіе. Распространяемые первоначально слухи должны были подготовить почву: конгрегація усердно сяла повсюду смена возмущенія противъ тхъ беззаконныхъ дйствій, къ которымъ готовились евреи, желавшіе во что бы то ни стало добиться возвеличенія преступнаго Симона цною позора великолпнаго брата Горгія, святого человка, уважаемаго всею страною. Происходили совершенно необычайныя бесды съ родителями воспитанниковъ, даже съ тми, дти которыхъ обучались въ свтскихъ школахъ: клерикаламъ хотлось бытъ увренными въ ихъ поддержк.

Вс горожане испытывали такое тревожное настроеніе, какъ будто на улицахъ были повсюду подведены мины, и шайки злодевъ, враговъ Франціи и церкви, готовились, по данному изъ-за границы знаку, взорвать вс дома на воздухъ. Мэръ Филисъ въ одномъ изъ засданій муниципальнаго совта позволилъ себ сдлать намекъ на угрожающую городу опасность и упомянулъ даже о какой-то таинственной еврейской касс, куда деньги стекаются со всхъ сторонъ, и что этя суммы, предназначенныя для дьявольскаго предпріятія, достигаютъ уже нсколькихъ милліоновъ. Затмъ онъ уже началъ дйствовать гораздо опредленне, стараясь подорвать довріе къ работ Марка Фромана, котораго они до сихъ поръ никакъ не могли смстить съ должности. Онъ ни на минуту не прекращалъ своихъ преслдованій и надялся, что теперь наконецъ ему удастся принудитъ инспектора академіи произвести съ нимъ короткую расправу. Статьи, появившіяся въ «Маленькомъ Бомонц», взволновали умы. Всмъ былъ извстенъ фактъ, что въ дом госпожъ Миломъ, которыя содержали писчебумажную лавочку, найденъ какой-то документъ; но одни толковали, что документъ этотъ — вторая поддлка Симона, другіе — что это несомннная улика, доказательство преступности отца Крабо. Достоврно было только одно: генералъ Жарусъ нанесъ новый визитъ своей внучк, матери Виктора, этой бдной родственниц, о существованіи которой онъ такъ мало заботился. Очевидцы разсказывали, какъ однажды утромъ онъ насильно ворвался въ ея маленькую лавочку и спустя полчаса вышелъ оттуда весь красный. Результатомъ этого внезапнаго посщенія надо было признать немедленный отъздъ на югъ госпожи Александръ и ея сына Себастіана, только что оправившагося отъ тяжелой тифозной горячки; лавочкой стала завдывать госпожа Эдуардъ вмст съ сыномъ Викторомъ; къ полному удовольствію покупателей-клерикаловъ, она объясняла, что отъздъ ея родственницы былъ вызванъ заботою матери о здоровь ребенка; но она, впрочемъ, немедленно попросила бы ее вернуться въ виду интересовъ торговли, еслибы свтской школ суждено было выйти побдительницей изъ предстоящей борьбы.

Подъ шумъ этихъ предвстниковъ надвигающейся грозы Маркъ прилагалъ вс старанія, чтобы выполнить какъ можно лучше свои обязанности учителя. Дло Симона находилось теперь въ рукахъ Давида, и онъ ждалъ только момента, когда ему будетъ дана возможность выступить въ качеств свидтеля. Никогда еще не отдавался Маркъ такъ всецло своему классу, этимъ дтямъ, изъ которыхъ онъ старался выработать людей мысли и сердца; казалось, что призваніе его, дававшее ему возможность принять дятельное участіе въ исправленіи самой чудовищной несправедливости настоящаго вка, еще сильне разжигало въ немъ горячее желаніе послужить на общее благо людей. Въ присутствіи Женевьевы онъ, по возможности, избгалъ затрагивать вопросы, возбуждавшіе между ними разногласіе; онъ былъ съ нею въ высшей степени нженъ и длалъ видъ, что все его вниманіе поглощено мелкими заботами повседневной жизни. Но каждый разъ, когда жена возвращалась отъ бабушки, онъ замчалъ, что она была особенно разстроена, нетерплива; недовольство противъ него росло, мысли, очевидно, путались отъ безчисленныхъ исторій, разсказываемыхъ его противниками. Уклоняться отъ размолвокъ становилось все трудне; ссоры обострялись и отравляли ихъ жизнь.

Однажды вечеромъ разразилась цлая буря; причиной явилась несчастная кончина Феру. Въ теченіе дня Маркъ узналъ страшную новость: Феру оказалъ неповиновеніе сержанту, и тотъ однимъ выстрломъ изъ револьвера уложилъ его на мст. Маркъ навстилъ вдову и засталъ ее въ страшномъ гор, среди ужасной нищеты; женщина молила о смерти и для себя, и для своихъ двухъ младшихъ дочерей и надялась, что она сжалится надъ ними также, какъ сжалилась раньше надъ ея старшею дочерью. Развязка драмы являлась совершенно естественной: учитель-бднякъ, всми презираемый, доведенный притсненіями до открытаго возмущенія, лишенный мста, спасается бгствомъ, чтобы уйти отъ платежа своего долга, отчасти уже уплаченнаго служеніемъ въ школ, затмъ, измученный, истощенный голодомъ, является на отчаянный призывъ семьи и кончаетъ свое существованіе не лучше бшеной собаки, вдали отъ родины, подъ знойнымъ небомъ пустыни, среди суровой дисциплины военно-исправительныхъ ротъ. И при вид этой рыдающей женщины и ея обезумвшихъ отъ горя дтей, при вид этихъ жалкихъ существъ, обреченныхъ соціальными условіями жизни на врную смерть, Маркъ ощутилъ, какъ все его чувство братской любви къ ближнему взываетъ о мщеніи.

Онъ не могъ успокоиться до самаго вечера, не выдержалъ и заговорилъ о случившемся съ Женевьевой, которая не успла еще удалиться изъ общей комнаты въ смежную небольшую комнатку, служившую ей отдльной спальней.

— Ты знаешь ужасную новость? Во время послдняго возстанія въ Алжир какой-то офицеръ застрлилъ несчастнаго Феру.

— А-а!

— Я видлъ сегодня его жену: несчастная совсмъ потеряла голову… Убійство это не случайное, а преднамренное. Не думаю, чтобы ныншнюю ночь генералу Жарусу снились пріятныя сновиднія: онъ проявилъ себя такимъ жестокимъ по отношенію къ этому несчастному человку, котораго загоняли, какъ дикаго звря.

Словно обиженная его словами, Женевьева быстро возразила:

— Было бы слишкомъ много чести для Феру, еслибы генералъ не сталъ изъ-за него спать ночей; этотъ человкъ не могъ кончить иначе.

Маркъ вспыхнулъ негодованіемъ, но тотчасъ же сдержался: ежу вдругъ стало досадно, зачмъ онъ упомянулъ о генерал, одномъ изъ любимйшихъ духовныхъ чадъ отца Крабо; о немъ одно время поговаривали даже, какъ о человк, способномъ совершить государственный переворотъ. Бонапартистъ въ душ, онъ, по слухамъ, отличался очень эффектною вншностью и былъ очень строгъ къ своимъ подчиненнымъ, но въ сущности обладалъ веселымъ нравомъ, любилъ хорошо пость и поухаживать за женщинами, что, впрочемъ, не ставилось ему въ упрекъ; но посл долгихъ разсужденій пришли къ заключенію, что онъ слишкомъ глупъ. Однако, церковь покровительствовала ему и приберегала его на всякій случай.

— Въ Море, — возразилъ Маркъ какъ можно мягче, — мы видли семью Феру въ такой бдности, обремененную такимъ непосильнымъ трудомъ и заботами въ ихъ жалкой школ, что я положительно не могу думать безъ содроганія и сочувствія объ этомъ человк, объ этомъ учител, запуганномъ и затравленномъ, какъ волкъ.

Тмъ временемъ раздраженіе Женевьевы возросло до того, что она не выдержала и разразилась рыданіями.

— Да, да, я тебя отлично понимаю. Я безсердечная, — не такъ ли? Сначала ты находилъ меня только глупой, теперь ты считаешь меня злой. Какъ можешь ты требовать, чтобы между нами остались прежнія отношенія, если обращаешься со мною, какъ съ глупой и злой женщиной!

Онъ хотлъ было ее успокоить, пораженный, глубоко несчастный тмъ, что самъ вызвалъ ея гнвъ. Но она безумствовала все боле и боле.

— Нтъ, нтъ, теперь между нами все кончено! Твое отвращеніе ко мн растетъ съ каждымъ днемъ, и было бы гораздо благоразумне, еслибы мы разошлись теперь же, не дожидаясь, пока вражда наша еще усилится.

Она быстро ушла въ свою спальню, рзкимъ движеніемъ захлопнула дверь и заперла ее на ключъ въ два поворота. Грустный, готовый самъ расплакаться, стоялъ онъ передъ закрытою дверью. До сихъ поръ ее оставляли на ночь открытою настежь; до сихъ поръ супруги шутили, оставались другъ другу близкими существами, хотя и спали въ разныхъ комнатахъ, — но теперь должна была наступить полная разлука; отнын мужъ и жена становились другъ другу чужими.