Чтение онлайн

Я резко нажимаю на газ, выезжая из ворот Холлоу Хайтс.

Мне необходимо убедиться, что с Сайласом все хорошо прямо сейчас, что с ним все в порядке.

А потом я разберусь с Сэйдж.

***

Я не верю ни в Рай, ни в Ад.

Что является странным открытием для парня, которого все считают результатом поклонения Сатане.

Я верю, что когда мы умираем, мы умираем. Вот и все.

Мы перестаем существовать и начинаем разлагаться, пока не становимся ничем иным, кроме как еще одним фрагментом почвы.

Нет вечного проклятия или райских врат.

Только тьма.

Вот во что я верю.

Однако моя мама так не считала.

Она таскала меня на кладбище каждый праздник, каждый день рождения, чтобы я мог отдать дань уважения бабушке и дедушке, которых я даже никогда не встречал. Потому что она верила, что посещение могил – это способ дать мертвым знать, что мы не забыли о них в мире живых.

Заставляя меня ходить туда, она таким образом передавала мне память о них в надежде, что однажды я сделаю то же самое вместе со своими детьми. Так что, даже несмотря на то, что они давно умерли, память о них остается живой.

Ей было бы грустно знать, что я больше не навещаю своих бабушку и дедушку. Я перестал делать это, когда она умерла, но я навещаю ее и Рози.

Мою маму похоронили на семейном кладбище моего отца, а Роуз похоронили на местном кладбище Пондероза Спрингс. Где они оставляют разлагаться все тела из этого города.

Где все мокрое.

Земля под моими ботинками плотная, а воздух ощущается влажным, когда я вдыхаю его, и весь этот туман, кажется, прилипает к моей одежде, оставляя после себя остатки воды. Туман стелется по холмам, окутывая забытые могилы, словно шерстяное одеяло.

В это время дня посетителей мало, особенно перед наступлением сумерек, когда солнце начинает садиться. Лично я считаю, что это лучшее время для посещения.

Это практически ощущается, как будто мир живых отступает, а те, кого уже давно нет, пробуждаются.

Сайлас повернут спиной ко мне, прислонившись к ее надгробию, на земле рядом с ним букет пионов.

Беспокойство спадает с моих плеч, потому что я знаю, он дышит. Он жив.

Но эта боль не проходит, потому что я знаю, он страдает.

– Иногда ты бываешь здесь, – я слышу его шепот, его голос трескается от горя. – Я могу чувствовать тебя, твой запах в воздухе. Я слышу твой смех в своих ушах и оборачиваюсь, ожидая, что ты будешь здесь, но тебя нет. Не так, как я бы хотел, чтобы ты была. Иногда по ночам я вижу тебя, и мы разговариваем, но я знаю, на самом деле это не ты. Это мой разум разыгрывает злую шутку.

Я нервно сглатываю, понимая, что сейчас не время расспрашивать его о лекарствах, но я не позволю этой болезни забрать его. Не тогда, когда я знаю, что при правильном лечении он может прожить долгую жизнь.

– Им нравится видеть, как мне больно. Поэтому они посылают мне видения о тебе. Они питаются моей болью, детка. И они становятся сильнее с каждым днем, что я здесь без тебя. Они пытаются вырваться наружу, – он прижимает руки к вискам. – И я больше не знаю, как их остановить. Так что мне нужно, чтобы ты вернулась, хорошо? Пожалуйста, мне просто нужно, чтобы ты вернулась. Детка, мне нужно, чтобы ты спасла меня.

Его голова опускается, а плечи сотрясаются, дрожат под тяжестью его тоски.

Тогда я подхожу к нему, падаю на мокрую землю, и позволяю ей насквозь пропитать мои джинсы. Ему не нужно поднимать голову, чтобы понять, что я здесь. Он чувствует мое присутствие.

Я смотрю на ее надгробие, мои глаза горят от эмоций.

Розмари Пейдж Донахью.

Любимая дочь, сестра и друг.

Его недавно почистили, белый мрамор ярко выделяется на фоне надписей, разрушенных погодными условиями. Некое напоминание о том, сколько света она дарила миру, когда была в нем.

Как прошел год без нее?

Я думаю, мы наполнили наши жизни таким большим хаосом, чтобы заглушить боль от ее потери, а сегодня мы вынуждены остановиться, задуматься о человеке, которого потеряли.

Прямо сейчас я вынужден сорвать бинты, которыми я залепил эту эмоциональную рану, только чтобы обнаружить, она все еще мерзкая и кровоточит. Исцеления нет, по-прежнему только грязная рана на моей душе.

Трудно думать о чем-то, кроме боли. Я не могу думать о Фрэнке или Сэйдж, только об этом меланхолическом чувстве, которое душит меня.

Смерть неизбежна, и я всегда это знал. Это обряд перехода, но ты считаешь, что это произойдет, когда ты постареешь. Смерть, когда ты такой юный, – это не что иное, как болезненная трагедия. Это совершенно другая форма скорби.

Сайлас поднимает голову, смотря в небо, и я вижу, как по его лицу текут слезы.

– Роуз, вернись! – его пронзительный крик заставляет леденящие мурашки бежать по моей коже. Это его сердце взывает к ней. Умоляет о ней. – Почему ты не забрала меня с собой? – кричит он. – Я ушел бы с тобой.

Я обвиваю рукой его плечо, притягивая ближе к себе, и заключаю в объятия.

Я чувствую, как его тело сотрясается от криков. Крики, которые рикошетят от моего тела вновь и вновь. И я впитываю каждый из них.

Это все, что я могу сделать. Все, что я могу, это обнимать его, пока он сидит тут, переживая заново кошмар годичной давности. Тот, от которого мы все еще ждем пробуждения.

Я вспоминаю агонию, которую испытывал, когда помогал Алистеру оттаскивать его от ее тела, наблюдал, как он нес ее в последний раз к машине скорой помощи.

Как после этого стало только хуже. Намного, блядь, хуже.

Я сидел за его дверью, чувствуя себя бесполезным, лишь отчаянно прислушивался к звуку его дыхания. Что угодно, что могло бы сказать мне, что он жив. Я больше не мог этого выносить. Я находился там, ожидая, когда он умрет.

Когда я выломал дверь, сорвав петли, то обнаружил его лежащим на спине.

В его комнате ничего не было тронуто; он просто вошел и лег на пол. Вот где он был, на полу, с одной из ее курток, прижатой к груди. Он даже не сменил одежду, в которую был одет, когда мы ее нашли.