Чтение онлайн

Медсестра говорит:

– Проснулся, Саша? – вытирает салфеткой мне лицо и ладонь: – Сейчас санитарка подгонит каталку, и поедешь в палату.

– А операцию сделали?

– Да. Три часа продолжалась, а надо было еще дольше, Иван Ильич не решился. Вот наберешься силенок, и остальные свищи ушьют.

– Разве не все зашили?

– Пока к сожалению нет. Наверное тебе лишнее говорю, да и каталка едет.

Выезжая из операционной, вижу маму. Ее лицо пытается улыбнуться, но наклонившись и прижавшись ко мне , вдруг разрыдалась. Пришлось остановить движение. Соленые слезы падают на мои пересохшие губы.

– Сашенька, мой! Видимо за меня страдаешь сынок! А я-то чем грешна перед тобой, Господи?!

В коридоре воцаряется жуткая тишина, мама «ушла в себя», лицо ее делается бледным, кажется, еще мгновение и она потеряет рассудок.

Нина Сергеевна, отводит маму в сторону.

– Феня, не надо так убиваться. Саша живой, а это самое главное.

Каталка тронулась в путь, рядом с трудом переставляя ноги идет мама.

Почти до самого вечера не разговариваем. Мама привычно убирает скопившиеся в моей брюшной полости, кишечное содержимое - кожа вокруг раны разъеденная пищеварительным соком, отечная и печет. Затем обрабатывает, образовавшиеся в области выпирающих тазовых костей пролежни, не дающие мне спокойно лежать на спине. Перекисью водорода смывает гнойный налет, промывает раствором фурацилина и в конце «штукатурит» края раны и пролежни густой пастой «Лассара».

Наконец она прерывает молчание:

– Саша, как придет отец, оставлю его с тобой - истомилась. Я хочу посмотреть, что в доме без меня творится. Может тебе что-нибудь сварить?

– Хлебного кваса хочу и рябину.

– Квас сделаю, но ему зреть надо два-три дня. А где рябину среди зимы взять? В лесу птицы склевали. Может у бабушек поспрашивать?...

Папка пришел поздно вечером - глаза блестят.

– Как у тебя дела ,сынок? – повеяло винным перегаром.

Я сморщился, а мама ему с укором:

– Эх! Называешься отец! Другого дня не нашел нажраться?

– Молчи,«прокурор»! Я с устатка. На работе за двоих «пашу» и все заботы по дому на моих плечах. Люди относятся ко мне с «пониманием» - сын в больнице. Это ты сидишь здесь целый день на стульчике, отдыхаешь!

– Теперь ты отдохни, а я поеду домой.

– Езжай! Мы здесь без тебя обойдемся!

Мама смотрит на меня.

– Поеду, Сашенька. Вы как-нибудь, а я завтра вернусь. «Миколь» (Николай - эрзя.), ты если что, зови медсестру. Она поможет обработать рану, да и Саша подскажет.

– Иди-иди , разберемся…

Тускло горит на потолке лампочка. В палате я и папа.

– Будет меня еще учить, как рану перевязывать – он достает из кармана пачку сигарет и засовывает одну из них в рот.

Со страхом смотрю на дверь палаты.

– Пап, не кури здесь! Медсестра может войти – отец нагибается, снимает с живота пеленку – махорка из незакуренной сигареты сыпется в рану: – Ну, пап!
– он с досадой сминает злополучную сигарету и бросает ее в плевашку.

– Не бойся сынок, на войне специально рану махоркой присыпали, лучше заживала - покачивает головой: - Чего они сегодня наоперировали?

Пожимаю плечами.

– Профессор хотел свищи зашить, но все не смог.

– Распороть живот получилось! А зашить его не могут – тоже мне «б…ть», доктора.

– Когда я немного поправлюсь, Иван Ильич все зашьет.

– Хрен с ним. Как вылечишься, куплю «крыленку» (вентерь) и летом поедем в Вейсэ. Наловим в речке рыбы, да на берегу сварим уху. Можно у кого-нибудь взять ружье - зайца подстрелим. Знаешь я их сколько набил, когда пастухом был.

– Сколько?

– Много. Ружье у меня было старенькое, но хорошо пристреленное – шестнадцатикалиберное. Говорю своей матери: «Ставь котелок в печь – за зайцем иду!» Выйду к речке, спрячусь в кустах на этом берегу, а зайцы на той стороне под горой травку щиплют. Не торопясь выбираю, что покрупней – «Бах» и готово! Там на речке его и свежевал. Прихожу домой, а у матери еще вода в котелке не закипела.

– Ладно пап, врать то!

– Не веришь, твое дело. Поедем в деревню, сам у бабушки спросишь. Раньше зайцев много было. Сейчас все луга тракторами перепахали, им негде разводиться. Но все равно одного где нибудь найдем!

– Пап, давай сами ружье купим и будем вместе охотиться!

– С твоей матерью купишь. Она за рубль «удавится». Хорошее ружье больших денег стоит…Слушай сынок! Вот ты и попроси у нее. Тебе не откажет.

– Хорошо пап, обязательно попрошу.

– Лучше купить двенадцатикалиберное - оно надежнее!

– Оно же тяжелое.

– Можно пока и шестнадцати, тогда только двустволку.

– Дамку на охоту возьмем? Она нам дичь находить будет.

– Нет, твоя собака годится только курей пугать. Заведем для охоты - легавую. Она дичь в траве покажет и зайца поднимет.

– Хорошо. Пап, а почему нас в деревне называют «Псакань» (Кошкины - эрзя)?

– Не нравится?

– Обычное прозвище, просто интересно.

– Когда мой прадед был грудным ребенком, в дом к нам зашла соседка. Посмотрела на сладко спящего в люльке младенца и сказала: «Удэ кода псакине» (спит, как котеночек – эрзя). С того времени прижилось за нашим родом прозвище «Псакань». А твоя мать стесняется. Да и в Саранск мы переехали в основном по этой причине - она настояла. Пойду где-нибудь покурю. Затем поедим и спать.

– Пап, а перевязка?!

– Нет, вначале покурю – терпенья нет. Перевяжу! Не впервой мне этим заниматься…

Лежу один в палате. Вспоминаю скудную информацию о жизни родителей:

«На мамины упреки отец обычно кричит:

– Молчи, «кулацкое отродье»

Мама в ответ:

– А у вас в роду - вечные пастухи.

«Действительно, все предки у отца по мужской линии - пастухи. Папа после выписки из госпиталя, восстанавливая разрушенные немцами мосты, обучился плотницкому ремеслу. Но после демобилизации снова взял в руки кнут, оставленный в наследство от отца.