Чтение онлайн

Аббасу (1587–1629 гг.) пришлось заново отвоевывать свою империю, и в его правление центральная административная власть была сильна как никогда. Мощная бюрократическая система поддерживала неограниченную власть монарха за счет местных автономий. Финансовая организация представлялась комплексной и довольно честной, так как контролировалась тщательными проверками и подробными отчетами. Этот бюрократический аппарат поддерживался военной силой, основу которой все больше составляли чужаки, обращенные армяне и грузины, которые со времен Тахмаспа стали важным элементом армии. Аббас успешно использовал военные ресурсы, введенные еще Исмаилом, среди которых были и шиитские тарикаты. Он сумел реорганизовать даже тюркские племена кызылбаши, заручившись их преданностью как падишах (император) и разорвав таким образом наследственные племенные связи.

На пике правления Аббаса империя достигла наивысшего расцвета во многих областях. Так, к радости шиитов Ирак (который был потерян еще в 1534 г.) был отвоеван у Османской империи, и священные города снова вернулись под их контроль. Хотя Аббасу не удалось продвинуться дальше и захватить Сирию и Хиджаз, он создал огромное государство, в которое входили Ирак, Западный Иран и Хорасан и где были сосредоточены культурные центры классического исламского мира.

Аббас развил и упрочил сефевидский абсолютизм. В определенной степени он придерживался традиции военного государства-покровителя. Все население было разделено на две группы: привилегированные сборщики налогов, которые являлись членами военного аппарата или протеже падишаха; и налогоплательщики. Наиболее важные промышленные объекты в столице были объявлены собственностью падишаха. Но все же, несмотря на успех, военная система контроля была подорвана. Установленная Аббасом система подразумевала преимущественное участие гражданских лиц в органах управления.

Уже к 1599 году Аббас переносит столицу в город Исфахан, который он украшает, используя все достижения искусства за последние два-три столетия. Благодаря щедрости Аббаса и его наследников возникли великолепные парки и дворцы, огромные открытые площади, где могли проходить военные построения и массовые игры, и надо всем этим возвышались мечети, больницы, школы и гостиные дворы. Своего пика достигло искусство изготовления цветной керамической плитки, которой украшались здания и купола. Эти работы как типичное «позднее» искусство порой осуждают за чрезмерную вычурность и перегруженность деталями, где линии рисунка исчезают в буйстве красок. Конечно, как мы понимаем, подобная оценка чересчур критична. Тем не менее великолепие Исфахана и по сей день потрясает воображение.

Возможно, легче оценить совершенство искусства этого периода, рассмотрев отдельные его аспекты, сравнив их с предшествовавшими; особо следует отметить искусство миниатюры и ковроткачество. В работах Бехзада в конце эпохи Тимуридов блистательный стиль миниатюры, который развивался преимущественно в Герате, достиг своей кульминации. Но, как оказалось, он стал новой отправной точкой для дальнейших работ. Некоторые полагают, что поздняя сефевидская живопись уже не обладала тем совершенством вкуса, которое было свойственно ей ранее. Но все же художники Казвина и Исфахана были блистательны и достойны восхищения, даже когда опирались на традиции эпохи Тимуридов. В то же время они обладали большей свободой для экспериментов с новыми жанрами. Именно во времена Сефевидов живопись из средства украшения манускриптов или декорации стен выросла до самостоятельного жанра. Со временем появились даже сборники эскизов. Сефевидские художники, став более уверенными, с поразительной живостью создавали портреты принцев и каллиграфические рисунки, точно передавая сценки из повседневной жизни, наполненные пафосом и юмором. Так, Риза-йи-Аббаси, выдающийся художник из Исфахана, считался равным самому Бехзаду.

Подобный самобытный экспериментальный стиль особенно ярко выразился в ковроткачестве, для которого придворные живописцы часто создавали эскизы. Порвав с ремесленными традициями, ткачи королевских текстильных мастерских начали создавать из пряжи настоящие картины; при этом их технические навыки ни в коем случае не умалялись. Произведения, которые выходили из-под рук мастеров, потрясали своей сложностью и очаровывали точностью деталей. Более того, сефевидские ремесленники нашли способ изготовления фарфора из местных материалов. Поиск решения этой сложной задачи занял очень много времени, поскольку попытки создать местный фарфор предпринимались еще с тех времен, когда стали известны китайские изделия. Западным мастерам удалось создать свой фарфор несколько позже.

Если достижения изобразительного искусства можно назвать блестящими, то в литературе, в частности поэзии, которая некогда процветала в мусульманских странах, успехи были сомнительны. Но и здесь творческие поиски не прекращались. Среди бесчисленных поэтов, повторявших темы предыдущих столетий, самые выдающиеся (и в Иране, и в Индии) сознательно играли с традицией, создавая тонкую полифонию мотивов, в которой мог разобраться только посвященный. Подобная манера называлась «индийский стиль». Она была отвергнута персидскими критиками XVIII века (которые при этом сами не создали ничего достойного внимания) как слишком изысканная, и до последнего времени считалось, что лучший период персидской поэзии закончился со смертью Джами в 1492 г. Но современный поэтический вкус изменчив, и теперь «индийский стиль» ценится как утонченный источник аллюзий и парадоксов, собранных за пять веков традиции. С другой стороны, проза в некоторой степени уравновесила упадок поэзии: творчество нашло свое выражение не только в изобразительном искусстве, но и в мемуарах. Так, шах Тахмасп сам писал подробную, однако сложную для восприятия автобиографию [357] .

Куапель А. Посольство персидского шаха Солтана Хусейна к Людовику XIV

Процветание Исфахана затронуло не только двор. Крупные торговцы, воодушевленные покровительственным отношением правительства и мирной внутренней политикой, проводимой шахом Аббасом, приумножали свои состояния. Некоторые из них в последние десятилетия имели возможность держать торговые представительства одновременно и в Западной Европе, и в Китае. Купцы из крупных городов также могли предоставить серьезные финансовые средства. В случае народных волнений различные гильдии брали на себя расходы по их устранению. Также велись масштабные ирригационные работы, в особенности в окрестностях Исфахана. (Хотя месопотамский Савад не был восстановлен, и Ирак так и остался на экономической периферии. Если более поздним правителям приходилось выбирать, каким регионам отдавать предпочтение, они склонялись скорее к богатым водными ресурсами предгорьям Кавказа, чем к священным городам Ирака.) Крестьяне в некоторых районах также далеко не бедствовали; их уровень жизни вполне можно было сравнить с жизнью крестьян во Франции. В результате деятельности Аббаса имперская структура стала настолько прочной, что просуществовала столетия без крупных восстаний или гражданских войн в провинциях (где даже отпала необходимость базировать войска) внутри страны и без серьезных нападений на ее границы. Исключение составили лишь периодические набеги узбеков и завоевание османами Ирака.

Великолепие Исфахана привлекло в город множество ученых. Юристы, критики и историки получали здесь покровительство двора. (Однако некоторые ученые, слишком явно отклонявшиеся от установленных религиозных норм, были казнены.) Тут процветала утонченная историческая школа, образцом для подражания которой являлся Вассаф, а великие события воспринимались как основа для лирических произведений.

Но были и такие историки, которые воспринимали суть своей работы настолько серьезно, что считали риторику излишней и, как сказал один из них (Искандер-бек Мунши), предпочитали быть понятными. (По сравнению с другими летописцами его проза довольно сложна, но в то же время он прямо и четко излагает мысли.) Искандер-бек при поддержке шаха Аббаса написал многотомную историю правления своего покровителя, включив в нее множество сведений о предшествовавших династиях. Помимо удивительной точности, философской проницательности и широкого охвата тем, в этой книге показаны последствия описываемых событий (ее можно назвать кладезем социальной информации того времени). Данная летопись, в отличие от более ранних сефевидских исторических работ, примечательна тем, что в ней проявляется озабоченность судьбой Ирана как такового, не связанного ни с какой-либо династией, ни с приверженностью шиизму. Иран представлялся землей, простирающейся от Мосула до Кандагара (включительно). Историк славил эту принадлежащую и тюркам, и персам страну как ворота высшей цивилизации, без сомнения мусульманской, но не сводящейся исключительно к нормам улемов. Книга Искандер-бека получила самое широкое признание.

О естественных науках этого периода нам практически ничего не известно, кроме того, что они уже существовали. Областью наиболее ярких научных исследований была метафизика [358] .

Наиболее активными в традиции так называемой фальсафы (хотя подобное дискредитирующее название могло не понравиться последователям течения) были две школы: перипатетики, последователи Аристотеля и аль-Фараби, и стронники школы «озарения» (иллюминации), ишракизма, следовавшие учению Яхьи Сухраварди [359] о том, что истинная мудрость заключается в следовании тезисам Аристотеля. Не только в Исфахане, но и в провинциальном городе Ширазе в обеих школах были и мусульмане, и зороастрийцы. Среди мусульман наиболее известной (хотя до сих пор еще плохо изученной) школой была группа шиитов — сторонников ишракизма, которая строилась на традициях фальсафы и суфизма, эта школа не представила радикально новых идей, однако в некоторым смысле она выполняла шиитскую миссию и с готовностью перерабатывала философское видение в шиитские термины. Шах Аббас лично оказывал покровительство одному из главных мыслителей этой школы, а именно Миру Дамаду (умер в 1631 году). Мир Дамад начинал как теолог общего возрождения шиитской интеллектуальной традиции, которым сопровождался приход к власти новой правящей группы. Помимо этого, он проявлял особый интерес к естественным наукам. Дамад подчеркивал особую ценность экстатического визуального опыта, где восходящий Свет, в котором был сотворен мир и всему сущему придавался смысл, отождествлялся со Светом Истины, выражавшимся через Мухаммада и ряд имамов.

Отправной точкой Мир Дамад и его ученики приняли учение Ибн-Сины, включая его доктрину о трансцендентном индивидуальном интеллекте и о различии между сущностью и существующим, и видели в его трудах путь к трактовке религиозных реалий. Но, будучи иллюминистами-ишракитами, они отказывались ограничиваться логикой, которая предполагала ясное для всех доказательство своей точки зрения, — еще Газали демонстрировал ограниченность метафизики. Они настаивали на том, что

существует реальность, которую человек воспринимает лично и может доказать окружающим, например реальность своего собственного существования (пример, цитируемый Сухраварди), и которая является основополагающей для понимания мира в целом. Так в общих чертах они представляли то, что называли визионерским опытом. Даже будучи метафизиками, ученые старались познать так называемую бессознательную сторону души индивида, которая могла проявляться в видениях, а также пытались применить эти знания для понимания космоса, неотъемлемой частью которого эта душа являлась. Тем не менее последователи этого учения не отождествляли себя напрямую с суфиями. Как добропорядочные шииты, они не могли назвать себя суфиями, поскольку суфии поддерживали слабую попытку суннитов отклонить слово имамов в поиске внутренней религиозной истины батин, к которой в действительности могли привести только имамы. Однако они полностью осознавали близость их доктрины традиции суфизма в целом, и некоторые из них намеренно культивировали суфийскую духовную дисциплину.

В период позднего Средневековья с возвышением шиитских тарикатов и даже вне этих движений все шииты: и проалидские, и с глубоким шариатским мировоззрением, и даже те, кто следовал более эзотерическим шиитским течениям, — вполне естественно воспринимали появление шиитской версии суфизма. Согласно ей истинным пиром являлся имам, кутбом был Сокрытый Имам, но при этом сохранялась преданность Али и имамам, которую человек культивировал в своем внутреннем мире; так как без подобной преданности он рисковал быть замкнутым в самопоклонении. Суннитский суфизм виделся им крайне усеченной версией того, что сами шииты так гармонично сумели ввести в общую религиозную схему. Это воззрение было полностью принято исхафанской школой метафизиков. Они поставили перед собой задачу увидеть в нем внутреннюю мистическую жизнь и совместить с философским осознанием действительности, чтобы сделать картину мира более полной.