Чтение онлайн

Настоящее, полноценное обольщение впервые появляется в связи с Иаковом и Рахилью, которые встречаются опять-таки у источника (Быт. 29). Здесь речь идет о подлинной любви, это был, можно сказать, удар молнии, поразивший юношу, наделенного обостренной чувствительностью: «И поцеловал Иаков Рахиль и возвысил голос свой и заплакал». Из чего следует, что он полюбил эту девушку.

О чувствах самой Рахили нам ничего не известно, но судя по тому, как проворно она помчалась к своему родителю сообщить о притязаниях Иакова, можно догадаться, что ему ответили взаимностью. Итак, любовь, зародившаяся без ведома отцов, без предварительного сговора семейств. Причем первый шаг к сближению обходится без такого традиционного подспорья, как дары. Их роль играет услуга, которую молодой человек оказывает той, кого хочет обольстить: он откатывает камень, прикрывающий источник, чтобы ее овцы могли напиться.

Сцена эта особенно важна тем, что обольщение девушки совершается прежде, чем удается уломать отца. Как только между влюбленными все сладилось (хотя согласие Рахили не высказано напрямую, необходимая стыдливость соблюдена), Иаков обращается к Лавану, прося руки его дочери. На этот раз сделка заключается внятно: чтобы ее получить, парень будет служить будущему тестю семь лет. Ему не просто какая-нибудь жена требуется, он хочет именно эту: когда Лаван вместо Рахили хитростью подсовывает Иакову ее сестру, молодой человек берется отработать на обманщика еще семь лет, лишь бы заслужить ту, кого он «возлюбил за ее красоту». И продолжал любить, когда оказалось, что в сравнении с сестрой она не так плодовита.

Таким образом, во времена патриархов было возможно, еще не спросив согласия родителей девушки, которая очаровала мужчину своей красотой, приударить за ней. Впрочем, это было не правилом, а исключением, на которое Моисей взирает неодобрительно: запретить привилегии в дележе наследства в пользу младшего сына, рожденного любимой женой, его побудила, похоже, именно история Иакова. Да и Библия прямо предостерегает против таких вещей: «Многие впадали в заблуждение из-за женской красоты и любви, что вспыхивает, подобно пламени многие совратились с пути чрез красоту женскую; от нее, как огонь, загорается любовь» (Сирах, 9, 9).

Свобода выбора имеет свои пределы. Желая добиться от партнерши согласия, можно попытаться вырвать его силой. Я назвал бы это «внеприрод-ным изнасилованием», когда домогающийся, храня уважение только к телу, стремится сломить дух и избавиться от стыдливости, сопровождающей первый шаг к сближению. Эта тактика предполагает более всего прочего применение магических чар и обращение к богу любви. Египтяне, наряду со своими изысканными любовными песнями, могли прибегать к заклинаниям не в пример более топорным: «Пусть Такая-то, дочь Такого-то, следует за мной, как бык за своим кормом, как служанка за своими детьми, как пастух за своим стадом!» Впрочем, влияние, каким и поныне пользуются мусульманские марабуты, свидетельствует о постоянстве народного менталитета.

Признание права другого на отказ, стало быть, еще не обязывает всякий раз, возжелав близости, прибегать к соблазнению. Для того чтобы нравы общества претерпели эволюцию, недостаточно открытия, что на свете существует любовь. Ведь отсутствует важнейшая составляющая: осознание, что ее свобода, взаимность не просто желательны, но необходимы. Для античного менталитета это отнюдь не очевидно. Недаром Антэрот, бог взаимной любви, почти неизвестен, тогда как его знаменитый брат-близнец Эрос ведает лишь трагической страстью, одержимостью. Это к нему взывают влюбленные, уверившись в своем желании настолько, чтобы алкать лишь одного — разбудить в своей добыче те же вожделения.

Что до свободы любовного выбора, она не может быть в полной мере признана культурой, обожествляющей все сферы человеческой деятельности, равно как и все природные силы. Если нас сразила стрела Купидона, как не захотеть, чтобы он нанес предмету наших чувств подобную же рану? Это придает особый колорит всем античным сценам обольщения.

Овидий, чья стратегия для своей эпохи имеет оттенок новомодного вольномыслия, часто ссылается на бога Амура. Все потому, что предполагается присутствие последнего в местах, особо благоприятных для любовных игр. То есть у влюбленных есть все шансы достигнуть своей цели в храмах, на форуме, где Амуру воздвигнут особый храм, на представлениях трагедии, в мизансценах коей он участвует, на пирах, где творятся возлияния в его честь. Всего проще понять дело так, что имеются в виду места посещаемые, где больше возможностей встретиться с девушкой. Это объясняет некоторые странности его «Искусства любви»: выходит, что на трагедийном представлении кадреж идет успешнее, чем на комедии, в храме — легче, чем в местах увеселений!

Спору относительно свободы любви и ее взаимности было суждено длиться долго. Он завершился, насколько я понимаю, лишь в галантную эпоху, сделавшую из двух этих постулатов вывод относительно особой ценности «утонченной любви». Наиболее характерен в этом смысле эпизод с любовным зельем в повествованиях о Тристане и Изольде: напиток, обеспечив взаимность их чувств, затуманивает разум обоих, лишая возможности свободного выбора. Приходится ожидать, пока зелье перестанет действовать, чтобы удостовериться, что любовь непобедима, а значит, реальна. И что первый шаг к сближению был сделан уже давно.

Хотя момент, когда общество осознало значение свободы любовного выбора, был важным, это отнюдь не стало решающим переломом. Материальные соображения семей, вступающих в брачный сговор, вскоре резко ограничили для молодых людей возможность самим решать свою судьбу.

Мужчина быстро освоил науку обольщения, а как обстоит с женщиной? Есть ли у нее право и возможность соблазнять того, кто любим ею или желанен? Как известно, до недавнего времени ей было отказано в праве сделать первый шаг.

В лучшем случае ей разрешена пассивная стратегия: возбуждать желание мужчины, придерживаясь модного стандарта красоты. Мифологической моделью здесь можно считать Пасифаю, которая велит Дедалу изготовить для нее укрытие в форме коровы, чтобы привлечь соблазняемого ею быка. Женская сноровка и хитроумное потакание причудам распаленной плоти представляет собой форму пассивного соблазна. Цирцея прельщает спутников Улисса своим искусством ткачихи. Пенелопа на глазах женихов предается тому же занятию. Если она и не стремится их соблазнить, ей все же надо сделать вид, будто это так, пусть затем, чтобы ночью распустить ткань, сотканную за день, что усугубляет «от противного» связь между тканью и соблазнением. Ко всему этому надобно прибавить украшения, духи и косметику, что засвидетельствовано как историей, так и мифологией, но данная тема выходит за рамки моего исследования.

Женщины, что отваживаются сами сделать первый шаг, фигурируют и в мифах, и в Библии, однако уважения они не внушают. Это опасные соблазнительницы, рожденные нам на погибель. Похоже, для того, чтобы завлекать людские сердца, в первую очередь им служит голос. Пение сирен мгновенно проникает в души, но и Цирцея песнями обольщает спутников Улисса, и Калипсо славится красноречием. К пению порой может прибавляться и танец. Танцуя, Саломея вскружила голову Ироду — и лишила головы Иоанна Крестителя.

В «Энеиде», если поверить скромному намеку Вергилия, на первый шаг решается Дидона. Когда они с Энеем скрываются в гроте, царица уже не думает о мимолетной любви. Она «браком зовет свой союз и словом вину прикрывает» (Вергилий. Энеида, IV, 173). Но такой поворот беседы не обходится без колебаний, долгих мучительных дней, и для того, чтобы высказаться, она отказывается от былых достоинств, «забыв о молве, об имени добром». Видимо, даже брачное предложение со стороны женщины может показаться неподобающим!