Чтение онлайн

А ведь Дидона вдова. Она знает жизнь. Ни одна юная девушка из хорошей семьи не посмела бы так далеко зайти. В Библии тоже решиться на первый шаг могут только замужние женщины. Причем они подвергаются строгому осуждению, уподоблены распутницам. Такова жена Потифара, которая откровенно пытается соблазнить Иосифа («И обратила взоры на Иосифа жена господина его и сказала: спи со мною» (Быт. 39, 7)), или изменница из Книги Притч Соломоновых, что выжидает время, когда муж уходит из дому, чтобы дать волю своим желаниям. Она «в наряде блудницы, с коварным сердцем, шумливая и необузданная; ноги ее не живут в доме ее: то на улице, то на площадях, и у каждого угла строит она ковы» (Притч. 7).

Этот пассаж интересен, ибо здесь описано настоящее заигрыванье, сходное с поведением мужчин в аналогичной ситуации: женщина находит предлог, оправдывающий ее неподобающий уход из дому (она, мол, только что принесла жертву, совершила доброе дело), пользуется этим, чтобы продемонстрировать свое благочестие, что никогда не вредно, и льстит тому, кого хочет соблазнить, утверждая, будто искала именно его, и счастлива, что нашла. Засим следуют подходы, уже прямиком ведущие к цели: «Коврами я убрала постель мою, разноцветными тканями Египетскими; спальню мою надушила смирною, алоем и корицею; зайди, будем упиваться нежностями до утра, насладимся любовью, потому что мужа нет дома: он отправился в дальнюю дорогу; кошелек серебра взял с собою; придет домой ко дню полнолуния» (Притч. 7, 16–20).

Неверной супругой является и Федра, убеждающая своего пасынка Ипполита «утолить ее страсть». Если же на первый шаг отваживаются порой молодые девушки, как поступили дочери Лота, напоившие и изнасиловавшие собственного отца (Быт. 19, 30–38), то лишь потому, что у них не было ни малейшей надежды найти себе мужа с тех пор, как после разрушения Содома и Гоморры семья поселилась в пещере. Библия если и не одобряет их поступок, то уклоняется от его осуждения — возможно, потому, что сама жертва насилия не осознала случившегося.

Не следует ли истолковать все эти примеры в том смысле, что женщина, для которой искусство обольщения под запретом, не имеет в подобном случае иного средства, кроме как с грубой прямотой заявить о своем желании? Может быть, ее обрекает на это недостаток опыта, умения шаг за шагом приближаться к обольщаемому мужчине? И сверх того — уверенность, что самец, более искушенный в этой стратегии, в два счета разоблачит ее хитрости? В библейских текстах и мифах с их непреклонной тягой к морализаторству женщина играет ва-банк, часто после долгих терзаний или в порыве отчаяния. Не будем спешить осуждать ее за это, спросим себя: а, по сути, был ли у нее другой выход?

«Как ни странно, эллинизму абсолютно чужд образ соблазнителя», — отмечает Кьеркегор, этот великий соблазнитель перед ликом Вечности. Разумеется, для христианского философа сие понятие ассоциируется не со встречей двоих, а с имморализмом «севильского обманщика». Он здесь подразумевает не вопрос о том, существовала для греков необходимость соблазнять желанную женщину или нет, а лишь состояние умов, при котором там происходило общение влюбленных. По мысли датского философа, любовь в глазах греков возвышала душу. Если греку и случалось нарушать верность, то по злосчастной случайности: «Полюбив одну, он и не помышлял о другой». Тогда как Дон Жуан, напротив, с головы до пят соблазнитель, ибо для него любовь возбуждает чувственность: «Он любит не одну, а всех, иначе говоря, готов соблазнять каждую».

Такие суждения Кьеркегора о Древней Греции способствовали формированию ставшего общим местом представления, будто обольщение было изобретено в Средние века.

Отчасти это, впрочем, так и есть. В Древней Греции отказ женщины покориться мужскому вожделению представляется возможностью ничтожно малой. Желание однонаправленно, его питает мужчина, взаимность женщины требуется не больше, чем рыбаку — согласие рыбы быть пойманной. Это сравнение с его провокативным цинизмом, если верить Плутарху, исходит от Сократова ученика Аристиппа из Сирены, философа-гедониста: «Меня не заботит, влюблены ли в меня вино или рыба, однако же я наслаждаюсь, вкушая их».

Таким образом, право на первый шаг принадлежит не женщине, оно сохраняется за ее отцом. Когда последний вознамерится выдать свою дочь замуж, он созывает знатных молодых людей и предлагает желающим объявить себя претендентами на ее руку. Их дело — прельстить его подарками, почетными для девицы. Иногда затевается состязание, чтобы отец, проверив и оценив достоинства будущего зятя, мог сделать выбор. В конечном счете все зависит от него. Геродот рассказывает, что Клисфен, тиран Сикиона, на целый год задержал у себя претендентов с целью присмотреться к ним на досуге. Задача состояла в том, чтобы испытать их благородство и отвагу, но также выяснить, до чего они способны дойти в своем желании заполучить его дочь. Фаворитом в состязании был Гиппоклид, но он преступил границы благопристойности, станцевав на столе. «Гиппоклид, — укорил его тиран, — этим танцем ты загубил свой брак». И отдал свою дочь другому.

Как бы то ни было, невесте редко предоставлялось право решающего голоса. Хотя Геродот вспоминает, что некий афинянин так сильно любил свою дочь, что позволил ей самой выбрать супруга, сама примечательность этого факта в глазах повествователя доказывает, что случай был исключительный. Похоже, и самые страстные влюбленные легко пренебрегали мнением возлюбленной. Это подтверждает легенда о спартанском царе Аристоне. Если верить тому же Геродоту, пересказавшему ее, Аристон, воспылав любовью к жене своего лучшего друга, измыслил любопытный тактический ход.

Эти двое обменялись клятвой, согласно которой каждый должен был уступить второму то, чего он пожелает. Друг согласился и выбрал в Аристоновой сокровищнице самую красивую вещь, какую смог отыскать. Царь же в свой черед попросил друга отдать ему жену, и тот, связанный клятвой, не смог воспротивиться. Жена здесь предстает как часть имущества, принадлежащего супругу. Что до робкого влюбленного, ему никогда и в голову не пришло попытаться обольстить ту, которую он полюбил.

Во всяком случае, таковы были нравы, царившие в лучших афинских домах. И тем не менее искусство обольщения не было чуждо древнему греку: порой, если представлялся повод, он пускал его в ход.

Девушки Спарты имели право заниматься спортом, эти занятия позволяли им встречаться с молодыми людьми. По мнению Ликурга, это побуждало их к браку. В Афинах возможность для сближений дают все те места, где позволено появляться юным девам, — празднества, ярмарки. По крайней мере, таковы свидетельства комедий и романов. В позднейшей античной литературе эти сцены не часты, при случае она использует ту кадрежную стратегию, следы которой обнаруживаются в римском обиходе. Так, в романе Харитона «Повесть о любви Херея и Каллирои» (I век до н. э.) описана та же страсть, подобная удару молнии, опалившая двух молодых людей, чьи взоры встретились на празднестве в честь Афродиты в Сиракузах. Этот вездесущий первый пламенный взгляд — не более чем штамп, его мы обнаруживаем также в «Теагене и Хариклее» Гелиодора, в «Левкиппе и Клитофоне» Ахилла Татия.

Но обычно за порогом своего дома женщины были под надзором. Литература свидетельствует, что приближение к ним оставалось мучительной задачей или поклоннику приходилось силой прорываться к своей пассии. Унылые любовные песенки перед запертой дверью — отдаленные предки жанра серенады, прямой штурм жилища, тайное посещение, когда визитер пробирается через дыру в кровле или дымоход. Часто любовник прибегает к хитрости: можно подкупить служанку, можно спрятаться в скирде соломы или переодеться в женское платье, чтобы получить доступ в дом родителя — а то и супруга! Ситуации этого рода изображены в пьесах Менандра и Ксенарка (IV век до н. э.). У последнего, в частности, примечателен «Пентафлон».