Чтение онлайн

Конечно, балы-маскарады существовали уже давно: Людовик XIV любил организовывать их. На этих придворных балах каждый был на виду, все узнавали друг друга. В Опере балы стали повторяться регулярно. В середине XVIII века их давали каждое воскресенье со Дня святого Мартина до Великого поста, прекращая лишь на время поста Рождественского. А в дни карнавала могло быть и два, и даже три бала в неделю. Вскоре три бала в неделю (по средам, субботам и воскресеньям) станут правилом. Бал в Опере — настоящий ночной клуб, открывавший свои двери в одиннадцать вечера и закрывавшийся утром часов в шесть или семь.

Сюда мог сходиться весь город, аристократы и буржуа вперемешку; высокая входная плата (шесть ливров) позволяла избегать нежелательных вторжений. Маска и домино обеспечивали анонимность. По крайней мере, они избавляли от целомудренной сдержанности, хотя завсегдатаи все же хвастались, будто умеют отличать знатных дам по их манерам. Высокопоставленные особы могли здесь забыть о постоянно устремленных на них посторонних взорах, да порой и о своей репутации, недаром молва утверждает, что Мария-Антуанетта и граф де Ферсен встретились именно там, в Опере.

Такой успех побудил устроителей переоборудовать помещение: посредством специального механизма партер мог быть поднят до уровня сцены, два оркестра расположили по двум противоположным углам, к услугам публики были также буфет и ложи для дам и для господ, которые «уважают себя» и расположены не более чем позабавиться зрелищем, достойным сравнения с римскими сатурналиями. По мнению Мерсье, который описал эти балы времен царствования Людовика XVI, их предназначением были откровенные амурные шашни. Тем не менее в те годы посещать их стало престижно, снобы отправлялись туда не столько в чаянии наслаждений, сколько ради пикантной дрожи нарушения запретов. Монах, сбежавший из монастыря, сумев там побывать, чувствовал себя счастливейшим из смертных, однако переодетые священники, напротив, проявляли признаки пресыщенности. «Когда у женщин уже и попросить нечего, становится скучно; а все равно идешь, чтобы завтра говорить, что вчера был на балу и сумел там не задохнуться». Когда набивалось достаточно много народу, в толпе возникали приливы и отливы, но женщины ныряли туда, не боясь давки.

После перерыва в годы революции совершенно бесподобный успех ожидал балы в Опере на всем протяжении XIX века. После пожара 1873 года этим балам пришлось перебраться из так называемого «зала на улице Лепелетье» в Опера Гарнье, где Третьей республике, однако, не удалось возродить искреннее веселье времен монархии и империи. Первый бал, организованный там по случаю карнавала 1877 года, разочаровал критиков — не помогло даже присутствие Штрауса. «Несмотря на пышность декораций, яркий свет и шум толпы, в воздухе сгустилась какая-то скука, неведомая прежним балам на улице Лепелетье», — сетует газета «Тан». Автор объяснял это отменой бесплатных билетов для женщин, отчего на место бережливых небогатых дам заступили красотки слишком легкого нрава. «Создается впечатление, будто главной заботой дирекции было заманить сюда как можно больше молочниц и пастушек Ватто, малюток в масках и в голубых, розоватых или желтых помятых платьицах».

Тем не менее бал остается местом достаточно эффективного кадрежа, если верить забавному перечню расходов, который тогда циркулировал в обществе, — его приписывали одному из светских львов: «Вход — 10 франков; заказанные напитки, экипаж и туалет — 18, 20 франков; ужин у Бребана с долговязой Аделью, встреченной в фойе, — 50 франков; консьержке Адели за то, чтобы разбудила, — 2 франка; оставить на память Адели, расположенной ко мне весьма дружелюбно, — 60 франков». Общая сумма достигла 146,20 франка, включая ошибку в счете и 5 франков, оставленных горничной за то, что отчистила на его одежде пятна… оставленные свечой. Таким образом, 80 % потраченных денег израсходованы на встречу. Дамы, сохранившие достоинство, оказались там в ничтожном меньшинстве, однако имелся безошибочный способ отличить их под маской: похлопать по заду. Не имея привычки к подобным знакам внимания, они гневно вспыхивали, между тем как кокотки только роняли, не оборачиваясь: «Не угодно ли прекратить?»

После отмены привилегий бал в Опере тоже утратил свою: у него сразу появились опасные соперники. Едва наступила термидорианская реакция, в Париже стали множиться публичные балы. Мода на них достигла максимального расцвета в промежутке между 1830 и 1848 годом: Прадо, Тиволи, Валентино, Монтескье, Зал под акациями, не говоря уж о забегаловках на берегу Сены, куда стекалась публика попроще; обольщение здесь происходило более спонтанно и менее корыстно. Бал в Опере был теперь не более чем одним из многих, причем тамошняя обстановка казалась устарелой. В 1903 году он закрыл свои двери.

Это случилось 1 июля 1730 года в Савойе, вблизи городка Тон. Юный Жан-Жак (ему было двадцать лет) встретил двух дам, совершавших прогулку верхом. Будучи прескверными наездницами, они не могли переправиться через речку. Проявив предупредительность, он взял их лошадей под уздцы и заставил перейти на другой берег, после чего собрался удалиться, «как дурень». Простодушие или робость? Другой бы на его месте использовал ситуацию; и другие молодые особы были бы раздосадованы, что ими пренебрегли. Но благородные девицы де Граффенрид и Галле нашли такую невинность трогательной. Их спаситель пришелся им по душе. Он промок, они должны пригласить его в замок, дать обсохнуть. Как он реагирует? Как подобает галантному мужчине: «Но, мадемуазель, я ведь не имею чести быть знакомым госпоже вашей матушке, что она скажет, если я вдруг появлюсь?» Но это, оказывается, не довод: матери как раз нет дома! Он больше не может разыгрывать простофилю. «Электрический разряд был бы не столь стремителен, как воздействие этих слов на меня».

Рассказывая об этом своем юношеском приключении, Руссо сам первый посмеивается над собственной неловкостью. И слегка привирает. Девушки поддразнивают его, щедро пуская в ход арсенал женского обольщения. Более разбитная предлагает ему взобраться к ней на лошадь, так что он волей-неволей оказался прижат к ее спине. Его сердце бешено заколотилось; она, заметив это, сказала, что и ее собственное несется вскачь от страха, как бы не упасть. «Сама моя поза почти что побуждала меня проверить истинность моих предположений», — признавался Руссо в «Исповеди». Но он не посмел. Когда же они оказались в замке, языки развязались. Но и только. Проходили послеполуденные часы, а он и не пытался ничего предпринять.

Однако стоило ему остаться наедине с той или другой, его замешательство выдавало сильное смятение. Когда речь зашла об обеде, он огорчился, что не подали вина: «Я немножко надеялся на это подспорье, чтобы расхрабриться». Стало быть, все дело было именно в робости. И юноша злился сам на себя. Покончив с трапезой, пошли в сад рвать вишни. Забравшись на дерево, Жан-Жак целыми горстями бросал их в подставленные передники. Он даже осмелился обозреть декольте мадемуазель Галле, думая про себя: «Зачем мои губы не вишни? Как бы я их бросал туда! От всего сердца!» Эта ему нравилась больше. Оказавшись с ним вдвоем, она начинала тяжело дышать и не поднимала глаз; он позволил себе единственную вольность — поцеловал ей руку. О счастье! Отнимая руку, она не выглядела рассерженной. Занавес. Они больше никогда не увидятся.

Приключение не удалось, то-то посмеялись бы Вальмон или Ловелас! Но автор — и это всего страннее — отказывается признать, что сплоховал. Он чистосердечно верит в собственную скромность, хотя «иные скажут, что это моя глупость». Он напирает на то, что помыслы девушек были невинны. Вот и доказательство: их же было двое! Собственное благочинное поведение приводит его в экстаз, он не вменял его себе в обязанность, но это пришло как наитие: «Мы приняли тон, который внушили нам наши сердца». Высокое слово произнесено. Разве невозможно забыть животные поползновения и предаться одному лишь влечению душ? «Мы любили друг друга без тайн и стыда, и нам хотелось вечно любить так». По крайней мере, он старается убедить себя в этом, ведь физическое возбуждение там присутствовало. Это воспоминание становится более драгоценным, чем память о любовной победе. В тот день ему открылось сладострастие высшего порядка, превосходящее то удовольствие, что он бы получил от обольщения, достигшего цели. «Я, быть может, испытал больше наслаждения от этой любви, завершившейся поцелуем руки, чем вам когда-либо выпадало от ваших романов, которые с этого по меньшей мере начинались».

Мы, к сожалению, не располагаем на сей счет версиями девиц де Граффенрид и Галле. Возможно, они и впрямь были столь невинны, как утверждает Жан-Жак. Однако две юные девы, гуляющие без сопровождения и приводящие в свой замок промокшего молодого человека, сердце которого стучит будто полковой барабан, призывающий атаковать, немного фривольны для простушек. Скорее похоже на то, что подобная ситуация и неуклюжесть их «пленника» позабавили этих шалуний. В эпоху, которая довела до предельной изощренности науку амурных стратегий, сама наивность парадоксальным образом стала оружием соблазна. Но Руссо здесь желает выступить как антисоблазнитель, как антипод Вальмона или Ловеласа. Он мог бы продемонстрировать действенность неуклюжести как любовной тактики. Но предпочитает утверждать, что его цели благороднее, да и сладострастнее.