Чтение онлайн

Жюльетта Рекамье, хоть и не отдалась, позволяла больше, чем в любую другую эпоху допускалось для порядочной женщины. Она заставляет вспомнить тех дам, что принимали чистое поклонение рыцарей, зная, что те не станут добиваться от них ничего такого, что было бы противно чести. Сам того не зная, Ампер в своих ухаживаниях действовал согласно предписаниям романтической литературы; сцена признания будто взята у Мюрже из «Романа всех женщин» (1854) — это слово в слово объяснение Антони с графиней Малани. Та же искренность, слезы, театральные излияния, надрывные жалобы — таковы новейшие приемы обольщения.

Признание — момент рискованный. Так что письмо по-прежнему имеет преимущества, ибо смятение чувств снова считается доказательством любви. Когда она вселяет в вас робость, трудно выступать «своим собственным адвокатом», а потому «единственное безошибочное средство — доверить свои помыслы бумаге — предлагает «Письмовник для влюбленных». Послание должно быть проникнуто экзальтацией во всех ее мыслимых проявлениях». Оно омыто слезами влюбленного, полно трогательных жалоб, подсказанных печалью и нежностью, пленительный отблеск надежды окрашивает стиль, и чувство наиболее страстное, высказываясь вкупе с почтением, должно проникать в самое сердце: «Кто же тут останется безучастным?» «Легкий лазоревый листок» — вестник страсти, коей он пропитан! Главное, пропитан слезами, если, конечно, автор послания, подобно Родольфу из «Мадам Бовари», не капнул на него с этой целью водой.

В противоположность остроумно составленному посланию XVIII века, романтическое письмо должно быть трогательным. Его простота — свидетельство искренности: «Письмовник для влюбленных» предписывал пользоваться для подобной корреспонденции бумагой, украшенной цветочками и другими рисунками, а эпоха романтизма сделала любовное письмо демократичным. Чтобы писать, как Вальмон, нужен изрядный опыт, а искренность доступна любому сердцу. Скажем, моряк, как «всякий мужчина, не желающий пользоваться этим вычурным языком, каким обычно составляют любовные письма», без обиняков предложит милой выйти за него замуж, а за прямоту извинится в таких выражениях: «Если я пренебрег слащавыми фразами, к которым почти всегда прибегают влюбленные, не судите из-за этого дурно о моем характере: вам надобно скорее признать, что моя искренность не происходит ни от жесткости, ни от грубости и что всегда вернее ждать добра от людей, которые не хотят скрывать свои недостатки под благолепной маской, зачастую лживой».

Но письмо — не единственный способ передачи признания, которое более не просится на уста. Век XIX, а затем и XX открыли, как замечает Сесиль Дофен, «целый арсенал замысловатых ритуалов, помогающих преодолеть замешательство, страх, волнение». Самое элегантное из них — стихи: так, Виктор Гюго в 1819 году открывает свое сердце Адели, передав ей сложенный лист бумаги, о содержании которого она тотчас догадалась, поскольку развернула его лишь тогда, когда он ушел. Но не всем же доступны возможности Виктора Гюго!

Язык цветов особенно богат: от полыни, означающей горькую кручину, до ветреницы (фривольная любовь); помимо семи сортов роз и четырех разновидностей гвоздик, можно выбрать прострел, таволгу или желтый зеленчук, несущие сообщение о простодушии, кокетстве либо заботах. Присланный букет расшифровывали, как любовную записку. Блисмон приводит такой пример: молочай, сол-нцегляд, подсолнух, бересклет, птичье молоко, незабудка и тысячелистник читаются так: «Я потерял покой, мои глаза не видят ничего, кроме вас, ваш образ запечатлен в моем сердце, моя нежность чиста, полюбите меня, как я вас люблю, или исцелите меня». Некоторые цветы трудно бывает найти? Что ж, достаточно написать их названия на листке, вложенном в букет. Предусмотреть такую возможность было весьма разумно, поскольку я насчитал у Блисмона не менее пятисот восьмидесяти двух цветов, в том числе одних только роз девятнадцать сортов! В этом лексиконе чувств учтены сто пятьдесят пять нюансов, начиная от «Каждый день я обнаруживаю в вас новые достоинства» (поленка виргинская) и кончая «Вы заставляете себя ждать» (кринитария льнолистная).

Конец XIX столетия не уладил проблемы, зато умножал коды, изобретал новые шифры — языки вееров, туфель, почтовых марок, духов, игральных карт, драгоценных камней, перчаток. Как бы то ни было, все эти манерности редко получали практическое применение в области любовных отношений. Шифры имеют смысл, если они понятны обоюдно, а их множественность запутывает разгадку сообщения. Если бы понимать их с лету было необходимо, свет для девушки, только вступившей в него, обернулся бы вавилонской неразберихой, в которой малейший жест непоправимо компрометировал бы ее доброе имя.

Скажем, тот же язык вееров неимоверно сложен. Раскрыть три пластинки, держа веер у губ, значит «я вас люблю». Кавалер, берущий веер левой рукой, делает предложение, которое считается принятым, если дама так же возьмет свой. Похлопать веером по своей левой руке — это призыв к любви; считать его пластинки — предложение поговорить. Число раскрытых пластинок соответствует числу дней, предшествующих свиданию, а постукивая по вееру, можно сообщить и его час (ночной — если постукивать указательным пальцем, вечерний — мизинцем).

Не будем, однако, на основании всех этих сложностей заключать, будто речь всегда будет идти только об игре ума. Быстрое распространение подобных кодов с 1900 года обеспечивает, например, почтовая открытка. Скажем, на карточке с картинкой, демонстрирующей возможности языка вееров, читаем совет: «Моя дорогая Маргарита, посылаю открытку, которую ты просила купить для тебя. Она весьма оригинальна, и тебе отныне надо, будучи в свете, повнимательнее держать свой веер. Нежно целую». Иронический жест? Со стороны отправительницы — да, несомненно. Но для той, кому это было послано по ее просьбе, как знать? На другом экземпляре подчеркнуто истолкование гелиотропа («Я вас люблю»). Признание? Скромный ответ? Нежное подмигиванье? Язык сердечек предназначался для галантного послания: «Если вы меня любите жарко, пришлите мне сердце на белой ленте; если любите немножко — на голубой». Действительно, были такие маленькие газовые ленточки с прикрепленными к ним четырьмя сердечками; оставалось лишь выбрать подходящие. Что до почтовых марок, их приклеивали косо, этот наклон символизировал сердечную склонность. Такая манера окольным способом сообщать о снедающем вас любовном пламени была отражена в руководствах по обольщению, особенно когда речь идет о романе с замужней женщиной, где скромность обязательна!

Кодификация коснулась также и мест, где было принято объясняться в любви. Повести туда девушку — это уже наполовину признание: сам факт совместного посещения таких мест говорит о намерениях пары. Для парижан этой цели служил Тюильри, но общеизвестные места подобного рода были рассеяны по всей Франции. В Фулькрэ (Мозель) таковой считалась новая дорога, которую местный кюре прозвал «дорогой дьявола»: там молодые люди назначали свидания, когда хотели объясниться в любви. Сходную роль играли некоторые праздники: святого Валентина, учрежденный в XIV веке и завоевавший особенную популярность в XIX, Первое мая, к XIX уже начинавшее устаревать, но затем получившее вторую жизнь как праздник ландыша; но самые пламенные признания приурочивали ко Дню святой Екатерины.

Авторы руководств по обольщению как только не изощрялись, чтобы помочь робким влюбленным. Вот, к примеру, диковинный совет: затеять магнетический сеанс и пригласить на него ту, которую любишь. Воздыхатель, загипнотизированный своим сообщником, который спросит, в кого он влюблен, назовет имя, пребывая якобы в гипнотическом трансе. Тут двойное преимущество: первый шаг сделан, искренность гарантирована. «Ваша красавица, удивленная, зардеется, не зная, как скрыть замешательство, но признание будет высказано, и вам не придется испытать на себе ее отговорки, колебания, все то смятение, что обыкновенно влечет за собой первое признание». Таков совет руководства «Искусство ухаживания». А вот напутствие ироническое: то же руководство рекомендует притвориться парикмахером, чтобы напихать слов любви в папильотки своей милой!

Или еще — решение экстремальное, наказ самому себе Жюльена Сореля из «Красного и черного»: «Как только часы пробьют десять, я сделаю то, что обещал себе нынче весь день сделать вечером (взять за руку мадам де Реналь), иначе иду к себе, и пулю в лоб». Это придает ему решимости сделать первый шаг.

Некоторым не суждено никогда одолеть этот барьер. Самый известный пример такого рода — история философа Амьеля, дневник которого без утайки рассказывает о треволнениях его юности. Он мечтает о женитьбе, создает образ идеальной жены, прикидывает, к какой религиозной конфессии она должна принадлежать, к какому общественному классу. Но его чувства оледеняет «вечная диспропорция между жизнью вымечтанной и реальной». Когда одна учительница привязалась к нему, а он обнаружил это, из нескромного любопытства заглянув в ее письмо, которое должен был запечатать, своевременность открытия его насмерть перепугала и он решил больше с ней не видеться. Тут надобно отметить, что он, одолеваемый ночными поллюциями, считал, что ему угрожают безумие, импотенция и слепота. «Я рискую никогда не стать мужчиной, отцом, никогда и не предложить себя никому в мужья, ведь это значило бы обмануть женщину».