Чтение онлайн

Если верить фольклористам XIX века, которых забавляет этот немой кадреж, сельским жителям такая опасность не грозит. На землях департамента Жер ухаживание сводится к двум простым жестам: «Молодой работяга щиплет девушку за руки — вот и все объяснение; некоторое время спустя девушка запросто плюхается к нему на колени, он ее обхватывает — вот и ответное признание. Чтобы зайти дальше, надо подождать согласия родителей, особенно отца юноши». В Беарне, Арманьяке, Каталонии, Провансе, Ницце приглашением к любви служило бросание мелких камешков в окно девушки. В Жиронде влюбленные объяснялись в своей страсти и выражали согласие пожатием рук во время танца, а потом похлопывали друг дружку, подтверждая, что дело у них пошло на лад. В Вандее шлепки и удары кулаком со стороны девушки означают ее благосклонность; надо добавить, что таким манером принято отвечать на любезности ухажеров — щипки и выкручиванье рук.

Поначалу здесь, несомненно, речь идет о том, чтобы привлечь внимание, не прибегая к затруднительным объяснениям и не подвергая себя опасности категорического отказа. Ритуализированность этих примитивных жестов освобождает их от двусмысленности. Они могут выглядеть назойливыми, а то и варварскими в глазах горожан, преувеличивающих их грубость: следует ли верить виконту де Метивье, утвержавшему, что в 1839 году в Ландах он видел любовные «рывки и подергиванья», способные приводить к «вывихам ее локтей и запястий»? Достоверны ли отмеченные доктором Богро в Морване около 1870 года тумаки (со стороны девушек) и выворачиванье рук (со стороны парней)? А выкручиванье пальцев и запястий, шлепки и кулачные удары, которые Марсель Бодуэн в 1906 году якобы наблюдал в Вандее? Преувеличения здесь порой граничат с карикатурой, право же, впору заподозрить этих авторов в том, что нравы крестьян они воспринимают через призму воспоминаний о фарсах Мольера. Они насмехаются над нравами мужланов, не доискиваясь до объяснений, если не считать грубости крестьянской жизни, вынуждающей проверять, достаточно ли силен будущий супруг. Исследователи в аналогичных ситуациях скорее отмечали жесты, выражающие нежность (поцелуи, ласки), нежели щипки да тумаки, и полагают, что обыкновения, описанные фольклористами-современниками, соотносятся с языком танца или служат знаком близких отношений.

На самом деле наряду с такого рода корявыми нежностями в сельском обиходе замечены и проявления настоящей галантности. К примеру, серенада продержалась в нем дольше, чем в городе. В департаменте Луар-Атлантик песня дает парню возможность узнать, что чувствует к нему его милая. «Проснитесь, красавица, встаньте, / Не важно, что ночка темна! / Придите, мы ждем вас на танцы, / Станцуем, на что нам луна?» — поет он под ее окнами. Если девушка в ответ на тот же мотив пропоет, что, дескать, при лунном свете уж больно хорошо (а плясками впотьмах она скомпрометирует себя), это означает отказ. Если же она предложит ему вернуться, когда рассветет (то есть даст понять, что готова выслушать его, но не в потемках), это согласие. Оба ответа определяются тем, что мрак ночи располагает к поступкам, угрожающим чести.

В сельской местности, где все между собой знакомы, отказ может повлечь за собой серьезные распри. Парень рискует прослыть недотепой, девушка — задавакой; если же она согласится слишком быстро, ее сочтут доступной. При подобных обстоятельствах язык символов становится насущной необходимостью. Сдержанность жестов помогает обоим при любом исходе сохранить лицо. Так, в Альпах девушка может положить несколько овсяных зерен в карман претенденту, которого отвергает. А в знак согласия она щедро насыплет ему в суп тертого сыра.

Если дело происходит на берегах Луары, пастушка, которая удерживает свою собаку, тем самым хочет показать, что, если за ней приударят, она не останется равнодушной. А в Бретани девушка из тех же соображений загнет уголок своего передника. Принять подарок — в любом случае знак согласия, притом недвусмысленный. Когда дело доходит до брачного предложения, здесь снова в ход идут кодовые жесты, позволяющие, не задавая отцу невесты прямого вопроса, узнать, каков будет ответ: если надо намекнуть претенденту, что не следует затевать сватовства, можно подать на стол воду вместо вина, не подбрасывать дров в камин, дав пламени затянуться пеплом, разбросать головешки — и он без слов все поймет. Эти жесты, относясь к разным эпохам и регионам, тем ярче свидетельствуют об устойчивости символического языка подобного типа в сельском обиходе.

К тому же горожане, забавляясь зрелищем этих кокетливых тумаков, возможно, понятия не имели о других, куда менее заметных знаках. Так, в Ландах в годы империи прихожане после мессы собирались возле церкви, мужчины и женщины отдельно. Заводила запевал песенку, и молодые люди, выскочив из обеих групп навстречу друг другу, под ее звуки пускались в пляс. Священник и нотариус, глядя на все это, поясняли ошеломленному наблюдателю, для каких пар сейчас решается вопрос о браке: «Они примечали, кто кому пожимал руки, это знак безошибочный». И верно, несколько молодых парочек не замедлили отделиться от прочих, обменялись парой слов, похлопали друг дружку и направились к своим родителям сообщить, что поладили. Как только родительское согласие получено, тотчас зовут нотариуса и кюре, чтобы назначить дату. А наблюдатель, если бы не пояснения, так бы ничего и не приметил.

Так не будем же толковать о неуклюжести или робости в отношениях между полами в сельской среде: нам не понять в достаточной мере смысл дерзостей тех, кто, когда дело принимает серьезный оборот, даже не осмеливается признаться в своих чувствах. Как только первый шаг сделан, начинаются долгие церемонии, в ходе которых возможны добрачные шашни, заходящие более или менее далеко, подчас переступая границы кадрежа как такового.

Мадемузель Делоне, дочери неимущего английского художника, возвратившегося к себе на родину, удалось поступить в услужение к герцогине дю Мэн. В 1718-м, будучи на двадцать втором году жизни, она заодно со своей госпожой была уличена в заговоре против регента и вместе с ней заточена в Бастилию. Там-то и завязалась эта интрига, одна из самых диковинных за всю ее жизнь. В нее влюбился крупный тамошний тюремный чиновник, королевский лейтенант Мезонруж. Терзаясь застенчивостью, объясниться не сумел, однако попросил шевалье де Мениля, одного из своих подопечных, сочинить вместо него какие-нибудь галантные стихи, чтобы развлечь узницу. Тот не усмотрел в такой просьбе ничего дурного: галантное сочинительство — не более чем времяпрепровождение, оно не затрагивает сердца. И вот между двумя заключенными, в глаза не видевшими друг друга, при влюбленном содействии их общего тюремщика завязывается нежная переписка!

О романе и речи не было: когда Мезонруж, уступив их просьбе, дал им возможность издали посмотреть друг на друга, оба отнюдь не пришли в восторг; в последующих письмах они иронизируют над своим разочарованием. Переписка наладилась, а они с трудом находят, что бы еще сказать. Тем не менее эта безобидная забава в конце концов приносит свои плоды. Молодые люди начинают увлекаться друг другом. Участие во всем этом тюремщика становится обременительным. И вот уже шевалье, чтобы объясниться с мадемуазель Делоне, тайком взламывает дверь ее камеры. Такое нарушение запрета добавляет ему очарования. Он говорит ей о «серьезной привязанности, доселе скрываемой за легкомысленной болтовней, коль скоро иные письма ему бы не позволили передавать», — как напишет она впоследствии в своих «Мемуарах». Риск, на который он пошел ради свидания с ней, ее убедил. Зная, что времени им отпущено мало, она не протестовала, когда он принялся изливать свои чувства. «В любом другом месте я бы еще долго отказывалась его выслушать и уж тем паче ответить, но здесь, где, добившись встречи, не знаешь, удастся ли еще когда-нибудь увидеться, за час высказываешь то, что при иных обстоятельствах, быть может, не высказала бы и за долгие годы». По прошествии лет анализируя свое тогдашнее поведение, она дает понять, что сознание опасности придало наслаждению любовной беседой особую остроту. Когда они с молодым человеком расстались, она написала ему, что отвергает его любовь, но послание дышало мольбой не отступать. В нем был «решительный отказ, однако высказанный в манере, намекающей, что им надлежит пренебречь: он так и поступил». Тогда мадемуазель Делоне почувствовала себя вправе безоглядно предаться страсти: «Я не ставила никаких препон его намерениям». Но увы, по общественному положению шевалье ее сильно превосходил. Несмотря на все клятвы, он, выйдя из тюрьмы, забыл девушку, с которой там развлекался.

Тогда, в начале XVIII столетия, понятия о любви и обольщении были тронуты этаким характерным идиллическим налетом. Все начиналось со светской забавы, позволительной молодым людям из хороших семей, свободным от социальных утеснений. Кокетливая болтовня — игра, нимало не нарушающая благопристойности, не предполагающая даже, что эти двое должны друг другу нравиться, не ведущая ни к браку, ни к любовному роману, ни к половой связи. Потому-то лейтенант Мезонруж, истинно влюбленный, не увидел в происходящем повода для беспокойства. Однако случайные обстоятельства и авантюрный оттенок этой галантной игры превратили пустую болтовню в обольщение. Еще оставалась возможность сдержать нарождающееся чувство, но мадемуазель Делоне, поверив в искренность шевалье, дает волю страсти, а в оправдание себе вспоминает платоновское толкование андрогина!

В ту пору обольщение — подобие романной интриги. Это она порождает чувство, а не любовь, ища самовыражения, создает интригу. Признание льстит, но ни к чему не обязывает. Оно должно быть выражено остроумно и не в лоб, а с помощью принятых для этого кодов, которые так или иначе надо приспособить к конкретной ситуации. Так, когда Бернарден де Сен-Пьер, арестованный в Варшаве, был отпущен на свободу благодаря вмешательству супруги обер-камергера Литвы, он счел себя обязанным слегка полюбезничать с нею. «Прощайте, мой узник», — обронила она. «Вы дали мне свободу и сами же отняли ее», — отозвался он, обыгрывая куртуазную тему любовной неволи. Ни он, ни она не были влюблены, не проявляли ни малейшей склонности затеять интрижку, хотя бы мимолетную. Признание здесь не более чем форма вежливости. Бернарден даже считает уместным в своем личном дневнике уточнить: «Это было не всерьез!» Но и виртуоз такого галантного пустословия, вошедшего в литературу как «мариво-даж», может испытать самую неподдельную робость, когда надо признаться в истинной страсти. Тот же Бернарден был тогда влюблен в княгиню Марию Мисник, внимания которой он сумел добиться. «Но при одном звуке ее голоса мой мне изменял. В гостях у нее я мог держаться спокойно, но лишь до того момента, когда был вынужден покинуть ее». И все же в конце концов любовь к Марии Мисник не помешала Бернардену приударить за обер-камергершей, причем весьма успешно. Шутливые признания, искренняя любовь и раскованная сексуальность еще могли существовать порознь, независимо друг от друга.