Чтение онлайн

Такова была в общих чертах политика императора Карла V в течение 32-х лет. Любопытно отметить, до какой степени европейцы были поглощены борьбой за преобладание в Европе. Ни турки, ни французы, ни англичане, ни немцы не проявляли еще никакого политического интереса к великому американскому континенту и не придавали значения новым морским путям в Азию. Между тем, в Америке происходили крупные события: с горстью людей Кортес завоевал для Испании обширную неолитическую империю Мексику; Пизарро пересек Панамский перешеек (1530 год) и покорил другую страну чудес – Перу. Но в то время события эти имели для Европы значение лишь исключительного притока серебра в испанскую казну.

Лишь после заключения договора в Пассау Карл стал проявлять выдающуюся оригинальность своего нрава. Он потерял всякие иллюзии насчет своего императорского величия, сильно ему надоевшего. Им овладело чувство нестерпимого ничтожества всего этого соперничества в Европе. Он никогда не отличался особым здоровьем; по природе он был ленив и сильно страдал от подагры. Он отрекся от престола. Все свои верховные права в Германии он передал брату своему Фердинанду, власть же в Испании и Нидерландах уступил сыну своему Филиппу. После этого он стал жить, словно в великолепной темнице, в монастыре св. Юста, расположенном среди дубовых и каштановых рощ, в горах, к северу от долины Тахо. Там он и скончался в 1558 году.

Об этом уходе от мира величавого гиганта, утомленного мирской суетой, ищущего в суровом одиночестве примирения с богом, немало было написано в сентиментальном духе. Но в действительности обитель его была далеко не так сурова и одинока. При нем состояло до полутораста человек свиты; жизнь его протекала со всеми удобствами и роскошью королевского двора, но вдали от его утомительных обязанностей; Филипп же был почтительным сыном, для которого советы отца являлись приказаниями.

Если Карл и утратил живой интерес к управлению европейскими делами, то его занимали дела, более ему близкие. Прескотт говорит («Добавления к истории Карла V Робертсона»): «В почти ежедневной переписке между Киксадой или Гацтелу и статс-секретарем в Вальядолиде нет почти ни одного письма, в котором не играл бы более или менее значительной роли вопрос о столе императора или о его болезни. Оба эти вопроса вечно следуют один за другим. Такого рода темы редко бывают предметом государственной переписки. Статс-секретарю было, вероятно, нелегко сохранять серьезность при просмотре депеш, в которых были так причудливо перемешаны политика и гастрономия. Курьеру, курсировавшему между Вальядолидом и Лиссабоном, приказано было делать крюк и заезжать по дороге в Жарандилью с тем, чтобы доставлять продукты к королевскому столу. По четвергам он должен был привозить рыбу, так как следующий день был постный. Форели, водившиеся по соседству, казались Карлу слишком мелкими, поэтому из Вальядолида ему присылались более крупные. Вообще ему нравилась всякая рыба и все родственное рыбе. В королевском меню важное место занимали угри, лягушки и устрицы. Карл пристрастился также к рыбным консервам, в частности, к анчоусам и жалел, что не привез их с собой в большем количестве из Нидерландов. Особенное же пристрастие он испытывал к пирогу с налимом.

В 1554 году Карл получил от папы Юлия III буллу, освободившую его от соблюдения постов, и разрешавшую ему завтракать по утрам даже в те дни, когда ему предстояло причащаться.

Еда и лечение! Это было возвращение к элементарной жизни. Привычки к чтению Карл так и не приобрел, но он любил, чтобы ему читали вслух за столом, как это делалось при Карле Великом, причем он давал, по выражению одного летописца, “сладостные и божественные комментарии”. Он развлекался также заводными игрушками, слушанием музыки или проповедей, а также занятиями государственными делами, которые продолжали к нему поступать. Кончина императрицы, к которой он был очень привязан, направила его мысли в сторону религии, принявшей у него форму мелочной обрядности. В течение великого поста по пятницам, наравне с прочими монахами, он от избытка рвения бичевал себя до крови. Эти упражнения в соединении с подагрой дали проявиться свойственному Карлу фанатизму, который до того времени подавлялся по политическим соображениям. Когда поблизости от него в Вальядолиде появилось протестантское учение, он пришел в ярость. “Передайте от меня великому инквизитору и его советникам, чтобы они были начеку и с корнем вырвали зло прежде, чем оно успеет распространиться”… Он высказывал предположение, что не мешало бы, при наличии таких злодеяний, отклониться от обычного течения правосудия и не давать пощады, “чтобы преступник, будучи помилован, не имел возможности вновь впасть в преступление”. Он предлагал брать пример с его образа действий в Нидерландах, где всякий, кто упорствовал в заблуждении, был сожжен заживо, тем же, которые изъявляли раскаяние, отрубались головы.

Пристрастие его к похоронам весьма знаменательно для его места и роли в истории. Он словно интуитивно чувствовал, что нечто великое в Европе безвозвратно отошло в прошлое и нуждалось в погребении, что давно пора поставить заключительную точку. Он не только присутствовал при всех сколько-нибудь значительных похоронах, имевших место в Юсте, но, кроме того, заказывал заупокойные литургии по умершим в других местах; в годовщину смерти жены он служил панихиды, и, к довершению всего, он инсценировал свое собственное отпевание…

Часовня была увешана черными тканями и свет сотен восковых свечей еле-еле рассеивал тьму. Братия в монашеском одеянии и вся императорская челядь в глубоком трауре собрались вокруг огромного катафалка, стоявшего посреди часовни и также задрапированного черными тканями. Отслужили заупокойную мессу и посреди жалобных воплей монахов возносились молитвы за отлетевший дух, дабы он был допущен в обитель блаженных. Опечаленные приближенные заливались слезами, когда им представилась картина смерти повелителя. Возможно, впрочем, что они испытывали жалость при виде такого печального проявления старческой слабости. Карл, завернувшись в темный плащ, с зажженной свечой в руках, смешался с толпой домочадцев и был, таким образом, свидетелем собственного отпевания. Печальная церемония окончилась тем, что император передал в руки священника зажженную свечу в знак того, что передает душу свою в руки всемогущего творца».

Спустя два месяца после этого маскарада он действительно умер. С ним вместе умерло кратковременное величие Священной Римской Империи. Его королевство было разделено между его братом и сыном. Священная Римская Империя, правда, просуществовала до времен Наполеона I, но ее песенка была уже спета. Ее традиции, однако, живы еще и до сих пор и продолжают отравлять политическую атмосферу.

Глава LII. Век политических экспериментов, великой монархии, парламентаризма и республик в Европе

Латинская церковь была сломлена, Священная Римская Империя переживала крайний упадок. История Европы с самого начала XVI столетия является историей народов, ощупью ищущих во мраке новые способы управления, более соответствующие новым условиям жизни. В древнем мире в течение долгих веков, хотя и сменялись династии и даже правящие народы и языки, тем не менее, власть монарха и религии оставалась весьма устойчивой и еще более устойчивыми были формы жизни. В новой Европе, начиная с XVI столетия, смены династий не имели значения, но центр тяжести всей истории заключался в новых все развивавшихся попытках политического и социального устроения.

Политическая история мира, начиная с XVI столетия, представляет, как мы уже сказали, попытку человечества, в значительной мере инстинктивную, применить новые политические и социальные теории к вновь возникшим условиям жизни. Попытка проведения всего этого в жизнь осложнялась еще тем фактом, что сами условия менялись все с большей и большей быстротой. Практические осуществления, будучи плохо осознанными и почти всегда нежелательными (ибо люди обычно ненавидят перемены), все более и более отставали от изменявшихся условий жизни. Начиная с XVI столетия, история человечества становится историей политических и социальных форм, которые делаются все более и более непригодными, неудобными и стеснительными, историей постепенного осознания необходимости в обдуманной перестройке всех человеческих отношений перед лицом новых потребностей и возможностей, идущих вразрез со всем опытом прошлого.

Каковы же были эти перемены в условиях человеческой жизни, которые нарушили то равновесие империи и церкви и тот ритм жизни крестьянина и торговца, которые нарушались лишь периодическими благотворными нашествиями варваров и которые бессменно царили в старом мире в течение более ста веков?

Эти перемены были разнообразны и многочисленны, ибо человеческие дела всегда многообразны и сложны. Однако, причина важнейших перемен заключалась, по-видимому, в развитии и распространении знания природа мира. Это знание было сперва в руках немногих интеллигентных людей; но, начавши распространяться, особенно за последние 500 лет, все в более и более широком масштабе, оно сделалось, наконец, достоянием народа.

Немалая перемена произошла также в условиях жизни, благодаря общему глубокому изменению всего ее духа. Эта перемена совершалась в тесной связи и параллельно с ростом и распространением просвещения. Обычные элементарные потребности и удовольствия прежней жизни перестали удовлетворять большинство, и появилось стремление к широкой общественной жизни. Таковы были свойства всех великих религий, распространившихся по всему миру за последние двадцать с лишком столетий, а именно – буддизма, христианства и ислама. Они действовали на человеческой дух совсем иным образом, чем прежние религии. Это были силы совершенно отличные по характеру своему и проявлению от старых религий фетишизма, кровавых жертв, жрецов и храмов, установления которых они частью изменили, а частью заменили новыми. Они постепенно развили в индивиде чувство собственного достоинства, сознание своей ответственности и соучастия в общем деле человечества, отсутствовавшее у народов более древних цивилизаций.