Чтение онлайн

– Конечно интересно!
– воскликнула Нинель, а мать в подтверждение этих слов встала из-за стола и отошла к окну: чтоб не мешать рассказу и чтоб удобнее было слушать.

– Там готовили дипломатов. А где дипломаты, там, извините меня, аристократы - это их сословное занятие...

Нинель перевела матери, та усмехнулась, но с места не сдвинулась, осталась стоять у окна.

– Началось все с ссоры. У нас был профессор - не буду называть его фамилии - он был еврей. Мне, простой крестьянке, это все равно: профессор есть профессор и мы все французы, но у аристократов - не всех, конечно: там были молодые люди из очень высоких фамилий - было другое к этому отношение. Они вели себя из рук вон плохо: стучали ногами, били линейками по парте специально приносили их для этого. Их отцы и дяди были послами и высокими чинами в министерствах, и они чувствовали себя хозяевами положения...

Нинель исправно и вполголоса переводила это матери.

– Бывают и такие,- согласилась та, мельком глянув на рассказчицу.- Мы их тоже не любим. У них душа холопов: они редко бывают хорошей крови. Настоящий аристократ всегда помнит свой долг: он как священник - только что не дал обета. Но я не вижу пока ни любви, ни повода для знакомства.

– Твой знакомый был из их компании?
– спросила Нинель.

– Нет. Если бы! Тогда было б все просто - я б училась дальше! присочинила Рене, подчиняясь законам романической прозы.- Он сидел за отдельной партой и не принимал участия в их бесчинствах, но именно с ним мы и поссорились. Тем я сделала замечание: они не давали слушать, а мне было интересно, что говорил профессор,- но они и не оборотились в мою сторону: подумаешь, девица без роду и племени, о которой никто не знает,- что с ней разговаривать. Только он посмотрел на меня внимательно, ничего на лекции не сказал, но после нее подошел, и здесь-то мы и начали дискутировать...- и Рене примолкла, будто ей нелегко было вспоминать прошлое...

На самом деле в Политшколе была такая история - если не такая, то чуть-чуть на нее похожая. Рядом с ней, через ряд, действительно сидел молодой человек, углубленный в себя, погруженный в учебу, почти не глядевший по сторонам и вызывавший этим любопытство студенток, которым было мало простого, понятного, нужно было еще чужое, непознанное. Рене он приглянулся своей сосредоточенностью: она сама была такой же - и еще затаенным и скрытным высокомерием, которое она не прощала другим, а у него оно почему-то ей понравилось. Она первая подошла к нему, они разговорились, он проникся к ней доверием и сообщил, что он убежденный фашист и учится здесь, чтоб и дальше бороться за правое дело, но уже вооруженный знаниями: его однопартийцев часто и незаслуженно считают неучами. После этого конечно же чувства Рене погасли, не успев вспыхнуть,- она поспешила с ним расстаться, и вот к этому-то он как истинный фашист и отнесся подозрительно: угадал, что все дело в политике.

– Что он говорил тебе?
– Нинель ждала продолжения.

– Для начала скажите, как его звали?
– спросила мать.- А то уже интересно, а имени нет - слушать трудно.

Это могло быть ловушкой, и Рене помешкала - хотя сообразила потом, что осторожничает напрасно.

– Имени я вам, донья Бланка, не назову,- сказала она все-таки.- Он здесь под вымышленной фамилией. Германия участвует в испанских событиях, но не хочет, чтобы ее воины были известны. У него могут быть неприятности, если я начнуу его искать по немецкому имени. Поэтому я и отказалась от прямых розысков,- пояснила она Нинель, которой прежде давала иное объяснение своим поступкам.- Увидимся так увидимся, нет так нет. Будет хоть знать потом, что я за ним сюда ездила,- этого достаточно.

Здесь донья Бланка ей наконец поверила.

– До чего хитры женщины. И где ж ты хочешь его увидеть? В госпитале, если ранят?

– Летчиков, донья Бланка, ранят редко,- сказала Рене, и хозяйка поежилась от ее откровенности.- Может, отдыхать приедет... Может, я туда поеду, в Испанию - если повезет,- выдала она наконец заветное желание.- Но об этом я никому не говорю - так что и вы меня не подводите.

– Значит, любовь началась с ссоры?
– спросила Нинель, которую любовь привлекала больше, чем военные действия.- Он тоже из аристократов?

– Нет. Наоборот совсем.- Рене скинула со лба прядь волос, как делала это в минуту глубоких раздумий.- Его отец - небольшой чиновник в министерстве иностранных дел и влиянием не пользуется. Но он был самый убежденный фашист из всех, кто там учился. Идейный. Мечтает о всемирном государстве без денежных тузов и профсоюзных демагогов - без плебейских армий, которые, как он говорил, собираются на Востоке, чтоб поработить разложившийся Запад...

– Не так быстро: я не успеваю,- пожаловалась переводчица.- Что ты зачастила?

– Потому что тысячу раз от него это слышала. Мы не во всем с ним расходились. Он, например, тоже считал, что не надо саботировать лекции опускаться до этого. Но и он считал, что с евреями надо кончать, что они никогда не поддадутся нацистскому перевоспитанию,- посмотри, говорит, на их кривые улыбки: их сам черт не переделает, носятся со своим Богом под мышкой, будто присвоили его, взяли себе на откуп, совещаются с ним каждый день, считают себя поэтому всегда правыми. В этом отношении он целиком доверял Гитлеру. "Майн Кампф" у него всегда был на столе...

– Француз?
– Нинель уже начала кое-что понимать: у них в городе тоже были фашисты.

– Из Эльзаса. Отец - немец: поэтому его в летный отряд взяли.

– А почему вы сошлись с ним?
– осторожно спросила Нинель, которая не могла ни позволить себе того же со своим женихом, хотя они давно были повенчаны, ни даже перевести этого вопроса матери. Та, впрочем, догадалась, о чем идет речь: у нее тоже открылись вдруг лингвистические способности.

– Почему сошлись?
– Рене тут и вправду задумалась, и в ее рассказе немец-фашист, которого звали Францем, связался почему-то с Яковом.- Потому что я люблю людей, знающих, чего они хотят. То есть люблю я улыбчивых и веселых, а тянет меня именно к таким - серьезным и идейным. Они меня чуть-чуть подавляют, но мне это даже нравится...

– Что она говорит?
– спросила мать.

– Думаешь, это легко?
– сказала Нинель и перевела что сумела.

– Это потому, что она крестьянка,- упрямо повторила донья Бланка.- Ей нужен человек, который бы говорил ей, что надо делать.

Рене не обиделась на нее: замечание было колким, но она сама думала о том же.

– Нет, донья Бланка. Мне поводырь не нужен, я без него обойдусь. Что мне нужно - так это то, что всякой женщине,- надежного друга. Мне они видятся среди идейных, и тут-то я, наверно, и ошибаюсь. Если во мне есть что от крестьянки, то излишняя доверчивость. Но ведь и не все крестьяне таковы большая часть, наоборот, хитра и лукава... Знаешь, что он мне сказал, когда я сказала ему "да"?
– спросила она Нинель, надеясь на то, что мать вовсе не понимает по-французски. Так оно и было, но по краске, залившей прекрасное непорочное лицо дочери, мать почувствовала неладное.- "Теперь мы будем делать вдвоем фашистскую революцию!"..
– Нинель засмеялась, а мать, ничего не поняв, поджала губы и поглядела на обеих в высшей степени подозрительно.

– А ты что?

– Да мне показалось это немного странным, и я спросила: "А что, если я вдруг не захочу ее делать?" "Получишь тогда полный расчет",- сказал он и весь день потом дулся: нельзя шутить на такую тему. Так оно в конце концов и вышло.

– Не захотела вступить в партию?

– Не в этом дело - хотя и это тоже... Сказала ему как-то, что нельзя всех стричь под одну гребенку, надо людям дать свободу, чтоб жили как хотели, а он мне на это - это у тебя от гнилого либерализма, от твоего лживого католичества, что раз так, то нам не о чем больше говорить и незачем жить вместе - раз мы не понимаем друг друга в главном.

– Он был протестант?
– спросила донья Бланка, поняв только слово "католический".

– Не знаю,- сказала Рене.- Их не понять. Вместо апостолов у них Гитлер - ему его было достаточно. Нас никто не подслушивает?
– спохватилась она и огляделась по сторонам.

– Никто, Марта, тебя в Португалии в этом не упрекнет и не выдаст,-торжественно обещала донья Бланка: Рене знала, на какую педаль нажимала.-Наши фашисты ходят в церковь. Попробовали бы не ходить - их бы сразу поставили на место.