Чтение онлайн

Видно, они успели рассказали ему об этой поездке.

19

История эта имела все-таки продолжение. Хотя Рене и сказали, что она сама выберет день и придет к ним, когда захочет, следующий шаг к сближению снова сделала не она, а люди из нелегального отдела Компартии.

Рене продолжала ходить к Марсель в "Юманите" - благо редакция была рядом. Марсель продолжала опекать юную девушку из предмеcтья, которая, по ее мнению, отличалась способностями в самых разных областях, но ей не хватало чего-то важного - того, что можно назвать умением подать себя и что, надеялась Марсель, разовьется в общении с нею. Они еще несколько раз побывали в Лувре и стали называть себя подругами. Рене гордилась этим знакомством и не упускала сказать при случае, что дружит с дочерью самого Кашена: трудно уберечься от тщеславия - это распространеннейший из людских пороков. Марсель всегда была окружена интересными молодыми людьми. Рене хотя сама не любила и даже избегала чрезмерного мужского внимания, но успехам Марсель радовалась и признавала, что ее подруга обладает даром, которым она не владеет - умением, ни с кем в особенности не сближаясь, привлекать к себе массу поклонников. Правда, тут нужна оговорка, которую влюбленная в подругу Рене не делала. Журналисты "Юманите", ухаживая за Марсель, не взыскивали с нее в случае любовных неудач и заранее довольствовались невинным флиртом: она была дочерью директора газеты, и их искательства, со всеми поправками на время, место и идейные разногласия, повторяли в чем-то отношения приказчиков с дочерью хозяина.

Впрочем, любовь не играла большой роли в этом кружке, а была скорее данью возрасту и приличиям - только Серж был увлечен Марсель больше, чем следовало. Члены кружка были заняты политикой и искусством - в разных сочетаниях и взаимопреломлениях этих двух важных ипостасей общественной жизни и деятельности. Здесь охотно говорили о концертных и выставочных событиях сезона и мечтали об особой коммунистической газете или еженедельнике левого толка, в которых могли бы заняться этими желанными предметами без оглядки на число строк и на ворчливого французского рабочего, который больше всего на свете не любил, чтобы ему кололи глаза невежеством, и потому, руками преданных ему редакторов, не допускал в свою газету того, что было выше его понимания. Журналисты даже распределили между собой отделы будущего журнала: Марсель брала на себя музыку, живопись и новинки афиш; Серж - связь деятелей искусства с детьми и с рабочими коллективами (потому что о них тоже нельзя забывать, а он в этой компании был самый совестливый); третий, Венсан, отвечал за литературу. Сам он писал бесконечный роман, который никому не показывал, и печатал в "Юманите" несложные вирши по случаю разных событий и праздников - эти читала уже вся рабочая Франция, но мнение ее автору известно не было, поскольку стихи не были подписаны и составляли как бы неотъемлемую собственность газеты.

Все было бы хорошо, но в последнее время это размеренное и приятное существование оказалось между молотом и наковальней и стонало под ударами незваного пришельца. Москва прислала в газету своего полномочного представителя и диктатора, грозного черноморца Андре Марти, героя русской революции, некогда возглавившего французских моряков, отказавшихся стрелять в русских товарищей, и отсидевшего за это срок во Франции. Он долго жил в столице мирового пролетариата, засиделся там и горел желанием навести порядок в своем прогнившем дотла и заблудившемся в трех соснах отечестве.

Началось с того, что он наотрез отказался здороваться с сотрудниками на лестнице: будто это было не в его правилах или занимало у него слишком много времени. Вайяну-Кутюрье, главному редактору газеты, который приготовил ему излюбленную остроту о том, что его ругают весь месяц, а в конце его говорят, что газета все-таки не так уж плоха, в ответ на это изящное, не раз произнесенное и просящееся в историю бонмо, Марти сказал, с неслыханным в этих местах цинизмом, что у него: а) нет времени здороваться в газете с каждым встречным и б) отныне и в начале и в конце месяца будут одни лишь нелицеприятные разборы и разгромы написанного, так что пусть он не надеется на снисходительность (все это было сказано куда грубей и проще). Марти по характеру своему был угрюмый и дерзкий боец - тюрьма его нрава не укротила, а пребывание в Москве довело до совершенства. Больше всего попадало почему-то Венсану, хотя его статьи и стихи не давали этому повода: Марти, видно, не выносил поэтов - исключая тех, кто написал тексты "Марсельезы" и "Интернационала"...

– Что ему дались мои баллоны?
– удивлялся Венсан, читая очередные вымаранные строки.- Чем я теперь колонны зарифмую?..

Он решил отомстить обидчику и чуть не вылетел из газеты: написал стишок на нового директора. Эпиграмма, врученная Марти в кабинете Кашена и зачитанная потом, приватно, коллективу газеты, была такова:

– "Пила драла дубок.

Дубок свалился с ног.

Что дерево? Терпело.

Пила ж? Все время пела". (Для перевода использовано четверостишие Жильвика, Guillevic, Executoire, 1947; автор стал в годы войны подпольщиком-коммунистом.- Примеч. авт.)

– Что за галиматья?!
– вскричал моряк-редактор.- Я уже не спрашиваю про рифму и размер, но кто здесь дубок и где пила?! Это что, личные намеки?

Венсан сделал неуклюжую попытку оправдаться:

– Это все надо понимать фигурально. Я думал, вы оцените юмор. "Юманите" - "Юморите": это же где-то рядом.

– "Юморите" на главного редактора? Да еще предлагают напечатать в его собственном органе! Вы бы отдали ее "Досужему парижанину", с которым у вас такие прекрасные отношения!..- и оглядел поочередно всех сотрудников, пропустив только Кашена, с которым у него были иные счеты, решаемые на другом уровне.- Ищите, Венсан, работу. Я вас освобождаю от необходимости ходить в эту газету.

– Без всякого пособия?
– огрызнулся тот.

– Венсан!
– воскликнула Марсель: предупредить, чтоб не зарывался, но было поздно.

– Слыхали? Он хочет еще с партии проценты получить. Со своего вклада в нее. Или дивиденды - не знаю, как правильно: в тюрьме подзабыл, а в Москве совсем разучился...

Венсан весь испереживался и все думал, как уйти - тихо или хлопнув дверью, друзья же посоветовали ему продолжать ходить на службу. Он так и сделал, и санкций не последовало: Марти ограничился поперву внушением и предупреждением...

Марсель кипела гневом и даже пыталась создать оппозицию:

– Надо объединиться и спасти газету! Из нее хотят сделать церковный календарь со святцами!
– Здесь, в тесном кругу друзей, она не стеснялась в выражениях.- Мне вчера тоже вырубили три строки о концерте Шаляпина! Я ему говорю: это великий русский бас, а он мне - белогвардеец! Вот когда приедет ансамбль Красной Армии, тогда и объявим...- Марсель поглядела с возмущением и спросила: - Он в самом деле сюда едет?

– Слушай его больше,- сказал Серж.- При теперешних-то отношениях? Издевается просто.

– И что ему это дает?
– оскорбилась во второй раз, и еще больше, Марсель.

– Ничего. Кроме того, что в очередной раз унизил твоего папашу. Ты не понимаешь мужчин - половина из нас такая.- Видно, акции Кашена и вправду пошли вниз - раз Серж позволил себе назвать его папашей.

– Напишите коллективное письмо протеста - я его у себя в газете напечатаю,- предложил Ориоль, который, сколько ни ходил в этот круг, так ничего в нем и не понял.- Может, подействует?

– Подействует. Последним ударом по отцу станет. Обращаться с жалобой в классово чуждый орган прессы?
– Марсель даже не поглядела в его сторону.-Для Марти это уж точно будет подарок - лучше не придумаешь. Будем ждать. А чего - никто не знает. Во всяком случае, надо держаться сообща. Один за всех и все за одного, как говорили мушкетеры.

– А кто взял себе рабкоров?
– простодушно спросила Рене. Ориоль глянул на нее с острым любопытством: он уже не раз глядел на нее так - остальные недоуменно пожали плечами.

– Не знаю,- сказал Серж.- Они не в этом помещении.

Он мало что понимал в этой части дел и вообще не хотел вникать в то, что не касалось его лично. Марсель, для которой в отчаянии все средства были хороши, переглянулась с Рене и сообразила, что вопрос не так уж невинен.

– Отец, к кому перешли рабкоры?
– спросила она Кашена, который только вошел в прихожую, снимал с себя длинное черное пальто и сматывал конспиративный шарф, закрывавший половину лица до длинных висячих усов. От ее вопроса он замер, крякнул от неожиданности, медленно повернулся к молодым людям, оглядел всех подряд, выделил неприязненным оком Ориоля, которого недолюбливал с тех пор, как тот посоветовал ему занять денег у русских, скользнул взглядом по Рене.

– Не знаю... Они не в моем ведении. А кто ими занимается, ей-богу, не знаю. Не до них. Давайте-ка я с вами переговорю малость - с теми, кто из газеты. А остальные - милости просим, в следующий раз как-нибудь...- Он и в самые трудные дни сохранял радушие и гостеприимство...

– Ты как всегда попадаешь в точку, Рене,- выйдя на улицу, сказал Ориоль, против обыкновения серьезный и вдумчивый.- Может, ты нам в газету обо всем этом напишешь?

– Нет, конечно,- сказала Рене.

– Огюст не разрешит?