Чтение онлайн

– А кто это?
– спросила она.- У меня много знакомых Огюстов. Кого ты имеешь в виду?
– И он только махнул рукой: в знак отчаяния...

В этот вечер Марсель, Серж и Венсан должны были пойти на одно из первых представлений балета Стравинского "Аполлон Музагет" в театре Сары Бернар. Марсель составляла список того, что в Париже было достойно их внимания, все русское занимало в нем почетное место - и с ним новый балет Стравинского. Серж заметил, что Стравинский - эмигрант, но хотя и сказал это с иронией, получил от Марсель достойную отповедь:

– Не будем большими католиками, чем папа, Серж. Нам интересен русский народ, глубина его духа, которая подвигла его на жертвы и лишения, а эмигрант он или интеллектуальный бродяга - пусть это решают в нашем Секретариате люди вроде капитана Трента!
– Догматик Трент был давно списан с борта партийного корабля, о нем можно было не вспоминать, но Марсель имела в виду конечно же другого человека.- Будем выше этого! Мне, например, казацкий хор дал больше, чем все последние резолюции Коминтерна, вместе взятые!
– Это было, разумеется, риторическое преувеличение, но его деликатно не заметили...

Билеты старались брать дешевые, на высоких ярусах: дорогие считались знаком дурного тона (музыку лучше слушать с галерки), да и денег на них не было. Платили за вход по очереди.

– Вот!
– Серж показал три билета на неудобные места, стоившие ему месячного сотрудничества в "Авангарде".- Я сижу посередине и рассказываю Марсель, сидящей справа от меня, что делается на сцене, Венсан слушает музыку и потом напевает нам обоим.

Он старался ради Марсель, но она была не в духе и сказалась занятой:

– Я не пойду. Рене возьмите вместо меня: ей это будет полезно... У нас неприятности дома - мы срочно выезжаем на побережье.

Серж сильно расстроился. У него, как у всякого влюбленного, были особые виды на этот вечер - как и на всякий другой тоже.

– Мне б такие неприятности - чтоб завтра на Средиземном море оказаться,- проворчал он, но Марсель была настолько не в настроении, что не могла простить ему и этого невинного ропота и сердито выговорила:

– Это действительно серьезно, Серж! Мог бы и посочувствовать.

Серж встрепенулся: несчастья любимых тревожат нас больше наших собственных.

– Так я не знаю чему.

– Противная история.- Марсель помолчала, преодолевая естественное в ее положении внутреннее сопротивление.- У нас под Ниццей жил дядя с теткой. Дядя давно завещал участок и постройки на нем отцу. А у тетки свои планы на них... Дядя на днях умер. Она даже не сообщила нам вовремя - надо ехать на похороны, а отцу, как назло, нужно на заседание Коминтерна. И не ехать в Москву тоже нельзя - так даже вопрос не ставится. Поедем мы с матерью, а что из этого выйдет, не знаю... Дом пустяковый, но участок хороший... Партия через нас влияла там на соседних художников - они рассыпаны по всему побережью... А на спектакль пойдет еще Огюст,- прибавила она совсем уж невпопад: откуда-то извлекла его напоследок, как фокусник из рукава мантии.

– Что за Огюст?
– Серж насторожился: у Марсель вечно были тайны, оскорблявшие его сердце влюбленного.

– Дюма. Из руководства партии. Он очень интересовался этим балетом. Так что выбирайте, кому идти третьим.

Серж пожал плечами:

– Пусть Венсан идет. Мне уже не хочется.

– А ты билеты покупал? Нет уж. Сиди сам на этой каторге.

Марсель, чтоб замять неловкость, подольстилась к Сержу:

– Я ему, кстати, про твой проект с пионерскими лагерями говорила - он сказал, что можно попробовать... Что такое "Аполлон Музагет", кто-нибудь знает?- спросила она у остальных, будто в настоящую минуту это было главное.- Все-таки плохо у нас у всех с общей культурой.

– "Аполлон" - понятно,- сказал, приободрившись, Серж.- "Музагет" не очень.

– Ладно, я тоже не знаю. Про "Музагет" я в "Ларуссе" (Распространенный французский энциклопедический справочник.- Примеч. авт.) посмотрю,- решила Марсель.- Спросила бы у отца: он все знает, но ему не до этого.

– Из-за дачи на Средиземном море?

– Из-за дачи! Из-за московской поездки! Каждый раз как на публичную порку едет!..

Огюст Дюма (он просил не путать себя с классиком: у того фамилия кончалась на "s", а него на "t") был сотрудником не "Юманите" (хотя и просил называть себя Дюма из "Юма"), а центрального аппарата партии. В настоящее время он был, кажется, членом Секретариата: состав последнего постоянно менялся и, в целях конспирации, хранился в тайне даже от партии - отсюда и сомнения на счет его членства в этом высоком органе. Во всяком случае, он был связным между Секретариатом и газетой: привозил оттуда срочные документы, обвинительные статьи и пасквили, якобы подписанные сотрудниками газеты, так что те наутро с бессильным гневом и ужасом дивились на мнимое дело рук своих - и выполнял какие-то иные челночные операции, говорить о которых было не принято. Человек этот был, впрочем, простой, свойский и компанейский. В прошлом он был моряк, младший офицер военного флота, и в нем сохранились старые привычки, в которых дух морской дисциплины соседствовал с мичманской шкодливостью и беспечностью. Он щеголял старым офицерским мундиром - довольно потертым и без погон; в нем он чувствовал себя свободнее, чем в штатском: легче было и шалить, и подчиняться.

Они пошли втроем в театр Сары Бернар (той самой, которая в семьдесят с лишним лет соблазнила когда-то Сергея Есенина) на новый балет Игоря Стравинского. Огюст был уже не в беспогонном мундире, а во вполне приличной выходной паре с белой рубашкой и галстуком, но и в штатском оставался похож на военного: все кругом были в свободных рубашках и кофтах с бантами и завязками на шее - вместо обременительных, как цепи, галстуков.

"Музагет" оказался не чем иным, как "водителем Муз". Рене прочла это в афишке спектакля, но потом нашла и в "Ларуссе", как и предсказывала Марсель, которая все знала и была начитанна, как учительница младших классов. Узнать из мелодичной и капризной музыки Стравинского и, тем более, из пластичной, но вычурной хореографии Баланчина, почему русские совершили революцию и терпят нынче немыслимые бедствия, было зрителям не под силу. Постановщики спектакля, кажется, намеренно вводили их в заблуждение на этот счет, потому что после спектакля русских можно было посчитать пребывающими на Олимпе в одной компании с небожителями. Видимо, Стравинский, как и сказал Серж, был в душе своей эмигрантом или бродячим музыкантом, предлагающим свою музыку на всех мировых перекрестках и меньше всего интересующимся судьбами революции. К тому же у всех болели спины из-за неудобных сидений и необходимости вертеться: чтоб видеть, как танцуют и пляшут на далекой от них сцене...

– Все-таки кафе - место куда демократичнее,- сказал Огюст, усаживая товарищей в углу под пальмой в уютном заведении с большими красными абажурами на настольных лампах, с обивкой из черного дерева и бронзой, тускло блестевшей в темноте зала.- Каждый сидит с удобствами. Хоть у оркестра, хоть где. И музыка лучше, доходчивее. Люблю это заведение. Оно мне родной камбуз напоминает. Особенно бронза: так и хочется надраить... Что возьмем?

– Какие у нас финансы?
– У Сержа после оплаты билетов ничего не осталось.

– Неограниченные,- отвечал тот.- Хватит на кофе и пирожные.

Принесли заказ.

– Расскажите о вашей службе на флоте,- попросила Рене, давно мечтавшая о далеких странствиях.

– Рассказать о флоте?
– Огюст посмотрел на нее так, будто желание ее было не вполне приличным.

– Да. Какие у вас о нем воспоминания?

– Память-то светлая, а как начнешь рассказывать, обязательно какую-нибудь дрянь вспомнишь - почему так, не знаете?

– Не знаю. Может быть, все плохо было?

– Да нет, нормально. Просто мы так устроены: нацелены на плохое. Революционеры, я имею в виду. Верно, Серж?

– Почему?
– Серж ел корзиночку с кремовыми цветами и был настроен иначе.- Я оптимист и все вижу в розовом свете.

– Счастливец, значит. Так что рассказать, Рене?

– Расскажите про ваши отношения с начальством. Это важно?

– Еще бы! Все от капитана зависит. Мой на последнем моем корабле был законченный пьяница.

– Не может этого быть,- сказала она, скорее подыгрывая ему, чем не веря.