Чтение онлайн

Бывают, тем не менее, такие времена, когда в будничную жизнь людей входит совершенно новое обстоятельство, зримо разрушающее течение событий и изменяющее саму поступь истории. Приноровиться к этому обстоятельству нелегко, а для некоторых людей и вовсе невозможно, и требуется немалое время, чтобы растревоженное этим обстоятельством общество обрело хоть какое-то жизненное равновесие и занялось не простым выживанием в новых условиях, но продолжило среди руин и развалин прошлого путь материального и духовного созидания – тот уникальный путь, который когда-то и сделал его отдельным историческим обществом, народом и цивилизацией.

Какое же обстоятельство, существенно нарушившее привычный ход истории, возникло для северных мусульман в начале XIII века? Обычным ответом на этот вопрос является ссылка на монгольское нашествие, в результате которого не только пределы северного мусульманства от Каспийского моря до верховий Волги, но и пределы русских княжеств от Чернигова до Великого Новгорода получили новое историческое название – улус Джучи или Золотая Орда.

Действительно, катастрофический ущерб, понесенный материальными культурами Волжской Булгарии и Руси, был страшным потрясением, и в этом смысле может рассматриваться как судьбоносная перемена. Думается, однако, что самую серьезную перемену хода истории в указанное время следует искать не в материальных и даже не в политических, но в духовно-философских последствиях монгольского нашествия.

Чаще всего, говоря о монгольском нашествии 1236 года, историки упоминают о потере покоренными странами государственной независимости. Однако этот термин, выкованный в политических схватках XIX и XX века, был совершенно неизвестен в XIII веке в том «общенародном», «демократическом» значении, которое придается этому термину сегодня.

Мир начала XIII века знал в Европе только династийную, то есть княжескую или королевскую власть, которой в мусульманской Азии соответствовала династийная власть султанов или эмиров. В этом смысле и на Западе, и на Востоке торжествовал принцип «государство – это я и моя династия», и только с очень большой степенью приближения мы могли бы применять к государствам средневековья привычное ныне понятие государственной независимости. Средневековые государства возникали, раскалывались и вновь сливались воедино по силовым линиям династийных иерархий и не были национальными в том смысле, по поводу которого историки ломали и продолжают ломать копья через восемь веков.

Принадлежность к собственному городу, будь то Биляр, Рязань или Суздаль, играла в те времена гораздо более существенную роль, чем принадлежность к более широкой «государственной» общности Руси или Волжской Булгарии. Таким «городским» патриотизмом, по-видимому, во многом и исчерпывалось светское, мирское политическое сознание людей средневековья, и ту роль, которую в сегодняшней России играет сознание принадлежности к нации и государству, в начале XIII века играло, главным образом, религиозное сознание принадлежности к исламу или христианству.

Именно поэтому вряд ли стоит применять к эпохе монгольского нашествия ретроспективный исторический подход, с сегодняшних позиций сокрушаясь о утрате, которую современники могли воспринимать и воспринимали совершенно иначе. Как пишет историк В. О. Ключевский:

В те исторические времена национально-государственное единство на основе общей культуры и религии было все еще поэтическим и политическим идеалом, которого не существовало в реальности ни в странах ислама, ни в странах христианства. При этом, однако, нельзя недооценивать самого наличия этого идеала. Стремление к этому идеалу было отличительной чертой не только русского, но и мусульманского культурно-политического сознания.

Траурный плач историков по поводу потери государственной независимости часто вызван не столько реальным положением вещей, сколько чувством национального унижения «задним числом» и сознанием обиды за своих предков, которые не могли противостоять лавине монгольского нашествия. Но история, воспринимаемая без эмоций, свидетельствует о том, что феномену этого нашествия, спаянному воедино как железной дисциплиной монгольских войск, так и сознанием монгольской «исторической миссии», то есть, неизжитым и ныне некоторыми странами мира стремлением воцарить всеобщий мир посредством войны, не мог в то время противостоять никто вообще.

Отдельные удачи такого противостояния, как в случае тактической победы волжских булгар над войсками Субудая и Джебе в 1229 году или в случае разгрома монгольских войск мамлюками султана Бейбарса при Айн Джалуте в 1260 году, лишь подтверждают общее правило: монголы, ставшие под руководством Чингисхана всемирно-исторической силой, побеждали всех, кого действительно ставили себе задачей победить. Как пишет западный исследователь эпохи монгольских завоеваний Ургунч Онон,

С точки зрения военного искусства скорость перемещения монгольской конницы кажется невероятной, но такой же невероятностью отличаются и остальные военные свершения монгольских войск, оторванных от своих тылов на многие тысячи километров, и, однако, постоянно сохранявших связь с этими тылами, пробиваясь с боями по совершенно неизведанной и часто непривычной местности. Не говоря уже о тактических переходах многотысячной монгольской конницы по ледникам Памира и Тянь-Шаня перед завоеванием Средней Азии, трудно поверить в то, что перед битвой на Калке тумены Субудая и Джебе уже прошли с боями весь путь вокруг Каспийского моря, покорив северный Иран, страны Кавказа, Крым и разбив половецкие войска в устье Дона и Приазовья. При этом поход Субудая и Джебе был всего лишь разведкой боем, поскольку решение о покорении Волжской Булгарии и Руси было всерьез принято на великом монгольском курултае только в 1235 году.

Этот поход, возглавленный внуком Чингизхана Бату-ханом, начался в 1236 году покорением Волжской Булгарии и завершился в 1241 году у Адриатического моря, где с основными силами Бату-Хана, уже покорившими Венгрию и Трансильванию, соединились монгольские войска, разбившие в Силезии двадцатитысячное войско немецких рыцарей. Историки до сих пор разгадывают загадку такой монгольской несокрушимости, выделяя в первую очередь военную организацию, стратегию и тактику войск Чингисхана, скованную поистине стальной дисциплиной, а также уже упомянутую быстроту, с которой передвигались и решали свои боевые задачи монгольские войска.

Однако у монгольских войск было еще одно преимущество перед всеми силами, которые поднимались им навстречу, и это – заразительное единство цели, причем цели не краткосрочной, корыстной и близорукой, а именно вселенско-стратегической – создание единой империи и установление всеобщего мира под пятой монгольского коня.

В этих беседах мы не можем углубляться ни в социально-экономические причины и обстоятельства монгольского нашествия, ни в оценку тех действительно принципиальных военных и политических реформ, которые совершил Чингисхан. Однако нас безусловно интересует религиозная подоплека его идеологии, ставшей на протяжение следующих четырехсот, а то и пятисот лет, наряду с Шариатом, главной основой идеологии военной аристократии Золотой Орды и ханств, образовавшихся после ее распада. По тем немногим документам, которые оставила нам история, можно заключить, что Чингисхан и его прямые наследники глубоко ощущали не только и не столько военную миссию покорителей мира, сколько именно свою божественную миссию, для которой покорение мира и живущих в нем народов являлось всего лишь необходимым условием.

Чингисхан называл себя Сыном Неба – Сыном Бога и инструментом Божественного Провидения. После его смерти наследники созданной им великой империи оставили за Чингисханом его статус Сына Бога, то есть, по существу, возвели его в ранг пророка монгольской идеи нового миропорядка. Этот миропорядок ясно выражается в основной письменной формуле, начинавшей указы и письма великого хана монголов. Эту формулу после всех искажений средневекового латинского перевода можно восстановить примерно так: