Чтение онлайн

Мистические истоки такого видения монгольской «божественной» миссии весьма многообразны, и в поисках этих истоков мы можем уйти и в тенгрианство средневековых монголов и тюрок, и в китайский даосизм, и в зороастризм персов, и в несторианское христианство, которые в разой степени присуствовали в мировоззрении Чингисхана и его окружения.

О роли ислама на раннем этапе формирования этого мироовоззрения говорить, по-видимому, не приходится, хотя очевидно влияние мусульманской культуры и мусульманского богословия на законы «Ясы», сохранившиеся, увы, лишь в незначительных фрагментах. Как бы то ни было, миропорядок монголов выглядел просто и гармонично, хотя и отличался первозданной наивностью убеждений в том, что, во-первых, для установления всеобщего нравственного закона вполне достаточно мирской силы и мирского могущества, а во-вторых, в том, что нравственные правила одной нации можно силой распространить на все остальные народы мира. Последнее убеждение, увы, провоцирует войны и в XXI веке. Вот как пишет об этом русский историк Г. В. Вернадский:

Чувствуя себя инструментом Бога, монгольский император в обращении к врагам не хвастается силой армии, но просто ссылается на Волю Божью. Здесь Великая Яса Чингисхана рекомендовала следующую формулу:

Последняя формула, например, приводится в письме хана Гуюка Папе Римскому (1246 г.), в котором монгольский император искренне недоумевает, о каких переговорах и о какой дипломатии может идти речь, когда существуют только два варианта отношений монголов с другими народами: либо они покоряются, либо бывают уничтожены. Страшная, пусть и исторически краткосрочная энергия, заключенная в осязании некоей божественной миссии, и действительно глубокие военные реформы в сфере военного строительства и военного искусства, сделали созданное Чингисханом монгольское войско практически непобедимым в течение более, чем полувека – от северо-китайской кампании Чингисхана 1211 года до падения Багдада под натиском войск Хулагу в 1258 году.

Что же могло противостоять этому освященному «божественной миссией» натиску, который в течение всего лишь пяти лет привел в покорность закону Чингисхана, «Ясе», территорию от Урала до границ Западной Европы? Во всяком случае, не религиозная раздробленность и не примитивная политическая философия, опиравшаяся на династийную власть и преследовавшая достаточно узкие частные интересы средневековых феодалов.

Однако любая, даже самая примитивная и самая языческая религия быстро исчерпывает свой начальный созидательный импульс, если главными орудиями ее становятся страх и принуждение. Случай с монголами и их «божественной миссией» – ярчайший пример именно этого незыблемого постулата. Ведь стратегическая цель монголов достигалась, помимо военного искусства, также и террором, особенно в тех случаях, когда противник нарушал неписаные правила кочевнической дипломатии. Убийство монгольских послов считалось тягчайшим преступлением, за которым неминуемо следовала самая жестокая расплата: разрушение могущественного государства хорезмшахов, куда входили Средняя Азия и Иран, а также разрушение Киева имели под собой, среди прочих, и эту причину.

Историку, который стремится понять саму логику истории, не приходится заниматься осуждением или оправданием тех или иных реальных исторических сил. Террор монгольских войск, их неприязнь к любому виду городской цивилизации и вызванная многими победами надменная гордыня достаточно описаны в истории. Однако, как резонно пишут монгольские историки, например, Ургунч Онон или Эренжен Хара-Даван, судить о действительном историческом образе монголов эпохи Чингисхана следует не только по представлениям покоренных народов, но и по логике их собственного существования, в которой присутствовали кочевые понятия справедливости и божественного предназначения, а также, что чрезвычайно важно, полная веротерпимость.

Эта веротерпимость, провозглашенная Чингисханом и последовательно подтверждаемая всеми его потомками, имела, видимо, не столько религиозное, сколько политическое объяснение. Гений Чингисхана заключался не только в его искусстве полководца и государственного деятеля, но и в глубоком понимании структуры общественных образований тех государств и стран, которые он намеревался завоевать и неизбежно завоевывал. Наивно было бы представлять монголов как диких язычников, одерживавших свои победы только числом и свирепостью. Известно, что в эпоху Чингисхана огромную роль играла широко разветвленная внешняя разведка, когда монгольские шпионы под видом купцов и путешественников направлялись во все страны, которые монголам предстояло покорить. Донесения и отчеты этих разведчиков ложились в основу стратегии Чингисхана и его прямых потомков: монголы еще перед тем, как направить войска в ту или иную страну, знали не только степень военной силы противника, но и его обычаи, верования, идеологию, из которых проистекали его сила и слабость. Все эти обычаи, традиции и общественные идеи имели в основе ту или иную религию.

Глубоко понимая людей, Чингисхан понимал, что покоренным народам, у которых было отнято все, следовало ставить отдушину в виде их собственной веры, которая, между прочим, тотчас объясняла их сокрушительное поражение Божественным наказанием за их же собственные грехи. Падение мусульманских стран, объяснявшееся промахами военачальников, отсутствием единства и общей слабостью истощенной усобицами и догматизмом цивилизации, объясняется еще и тем, что против нашествия Чингисхана в силу провозглашенной им веротерпимости практически не работал лозунг джихада, который служил таким мощным объединяющим лозунгом в борьбе против крестоносцев. Еще в 1206 году, после объединения монгольского государства, Чингисхан провозгласил в своей «Ясе», чтобы на потомков Пророка, то есть суннитских сейидов и шиитских имамов,

Справедливость и мудрость этого установления были очевидны, причем, как показывает нижеследующий случай, государственная прозорливость монгольских владык следовала не столько букве, скольку духу закона «Ясы», который, между прочим, предусматривал смертную казнь за мусульманский способ закалывания животных. Казалось бы, уже один этот запрет должен был привести ислам и «Ясу» в самое непримиримое и практически ежедневное противоречие. Сами монголы, калмыки, а также тюркские народы Сибири и Алтая и сегодня закалывают животных согласно «Ясе»:

Однако, когда один из монголов донес своему владыке, что некий мусульманин зарезал овцу согласно исламскому обычаю, именно сам доносчик был предан казни, поскольку он подсмотрел, что делалось в собственном доме обвиняемого, и тем нарушил святость его жилища. Донос, который сродни предательству, вызывал у монголов презрение, хотя, как всякие мирские государи, они не чурались политической пользы, которую приносили доносы и прямое предательство. Э. Хара-Даван, пытаясь объяснить сложность и противоречивость характера Чингисхана, отразившиеся в его «Ясе», писал:

Действительно, история сохранила нам из эпохи монгольских завоеваний примеры, когда отвага противника восхищала Чингисхана и его потомков. Таковы примеры отношения самого Чингисхана к сыну хорезмшаха Мухаммеда Джелал-ат-дину, а в русской истории – приближение Бату-ханом киевского воеводы, тысяцкого Димитрия, которого, как пишет С. М. Соловьев, «Батый велел не убивать за его храбрость [394] », и его же братское отношение к Александру Невскому.

Таков был унаследованный Батыем идеал Чингисхана, но, как всякий идеал, становящийся государственным орудием, в реальных условиях он часто становился средством принуждения и прямой тирании.