Чтение онлайн

Такимъ образомъ, Пушкинъ былъ неправъ, называя содержаніе своей поэмы "длами давно минувшихъ дней", "преданьями старины глубокой". Такъ опредляя свое произведеніе, онъ стоялъ на той обычной точк зрнія, которая не только въ народныхъ былинахъ, но и въ романахъ Чулкова видла поэтическія воспомиванія о дйствительныхъ фактахъ русскаго прошлаго.

Мы видли уже, что волшебно-рыцарскіе романы Чулкова и Попова и др. тсно примыкаютъ къ поэмамъ Аріосто, Боярдо, къ романамъ-пародіямъ Виланда ("Оберонъ") и пр., съ тмъ только отличіемъ, что въ русскія подражанія вставлены имена русскихъ богатырей, — имена, взятыя изъ былинъ, a иногда и вымышленныя.

Построеніе волшебно-рыцарскихъ романовъ, иностранныхъ и русскихъ.

Какъ вс волшебно-рыцарскіе романы и поэмы ("Амадисы", «Пальмерины», "Влюбленный Роландъ", "Неистовый Роландъ"), такъ и романы Чулкова и Попова построены на шаблонныхъ схемахъ: рыцари разыскиваютъ красавицъ, потащенныхъ чародемъ, или какимъ-нибудь насильникомъ. Для освобожденія красавицы нужно преодолть рядъ трудностей, испытаній, надо вооружиться особыми «талисманами», "волшебными мечами", «копьями» и пр. Подвигъ, конечно, удается — чародй оказывается побжденнымъ, и благодарная красавица награждаетъ своею любовью избавителя-рыцаря. Здсь и добрые чароди, помогающіе герою совтомъ, или дломъ, здсь и волшебные замки, съ очарованными красавицами, и соблазны, и ужасы…

Построеніе поэмы Пушкина. Пародіи на волш. — рыц. романы. Поэма Пушкина — пародія. Достоинство поэмы.

Совершенно такъ же построена поэма Пушкина, — сравнительно съ романами Чулкова и Попова, въ ней нтъ ни одного новаго мотива, нозато она граціозна, удивительно свжа, вся пропитана тонкимъ остроуміемъ, блещетъ яркостью красокъ и легкой примсью изящнаго эпикуреизма, который такъ характеренъ для многихъ пушкинскихъ произведеній лицейскаго періода. Рыцарскіе авантюрные мотивы, которые y многихъ писателей разрабатывались серьезно, въ поэм Пушкина разработаны шутливо: скептицизмъ ХVIII-го вка, вліянія Вольтера, Виланда, Гамильтона, Ла-Фонтена внесли въ юношескую поэму Пушкина эту своеобразную окраску, сближающую поэму Пушкина съ "пародіями" на рыцарскіе романы. Такимъ образомъ, это ироническое отношеніе автора къ содержанію своего произведенія и, въ то же время, полное неумніе разобраться, что въ сказочныхъ мотивахъ народнаго происхожденія, что книжнаго, — помшали первому произведенію Пушкина сдлаться «народнымъ». Къ достоинствамъ поэмы надо отнести прекрасную форму этого произведенія, легкій, игривый стиль, бодрое, задорное настроеніе, которое пронизываетъ всю поэму, ярко и полно отразившую на себ идеалы и настроенія лицейскаго періода.

Отношеніе русскаго общества къ поэм.

Поэма была принята русской публикой восторженно — ясное доказательство того, что она пришлась по плечу русскому обществу, — въ ней видли старое, извстное, но сказанное на новый ладъ, возведенное въ дйствительную красоту.

а) Сочувственные отзывы о ней. b) Отрицательные.

Впрочемъ, критика русская раздлилась на два лагеря — одни восхваляли поэму, другіе ее осуждали. Жуковскій, посл прочтенія поэмы, подарилъ Пушкину свой портретъ, съ надписью: "побдителю-ученику отъ побжденнаго учителя". Другой «арзамасецъ» Воейковъ написалъ длинный разборъ поэмы, въ которомъ ее превознесъ, какъ произведеніе, въ «романтическомъ» дух написанное; онъ нашелъ въ поэм и нравственную цль, которая достигнута поэтомъ, такъ какъ злодйство оказалось наказаннымъ, а добродтель торжествующей… Но Воейковъ не удержался и отъ упрековъ, — онъ нашелъ, что поэтъ недостаточно цломудренъ: "онъ любитъ проговариваться, изъясняться двусмысленно, намекать, употреблять эпитеты: "нагіе", "полунагіе", говоря даже о холмахъ и сабляхъ — напр.: "холмы нагіе", "сабли нагія"; онъ безпрестанно томится какими-то желаніями, сладостными мечтами и пр." Такъ наивно судилъ о поэм Пушкина ея поклонникъ: онъ увидалъ въ ней «романтизмъ», котораго тамъ не было, — «нравоучительность», которая отсутствовала, и безнравственность тамъ, гд была только игра молодой фантазіи. Еще курьезне отзывы о поэм ея противниковъ. Одинъ изъ нихъ хулилъ поэму съ точки зрнія псевдоклассицизма; попутно онъ высказывается и о народныхъ сказкахъ; ихъ онъ называетъ "плоскими шутками старины", несмшными, и незабавными, а отвратительными по своей грубости. Поэтому и поэма Пушкина показалась ему произведеніемъ вульгарнымъ, недостойнымъ печати. Онъ восклицаетъ: "позвольте спросить: если бы въ Московское Благородное Собраніе какъ-нибудь втерся (предполагаю невозможное возможнымъ) гость съ бородою, въ армяк, въ лаптяхъ и закричалъ бы зычнымъ голосомъ: "здорово, ребята!" — неужели бы стали такимъ проказникомъ любоваться!". Такимъ же "неприличіемъ" показался ему литературный дебютъ Пушкина.

Въ чемъ «новизна» поэмы?

Очень важно, что для стариковъ-псевдоклассиковъ поэма Пушкина показалась «проказникомъ», — это и было "новое слово", внесенное Пушкинымъ; за это превознесли его друзья-арзамасцы, за это на него напали старики. Вся сотканная изъ старыхъ поэтическихъ формулъ, поэма Пушкина была нова своимъ свободнымъ отношеніемъ къ литературнымъ традиціямъ; она не была романтическимъ произведеніемъ, [13] но она была «вызовомъ» творчеству «старому», связанному правилами, подчиненному морали, — тусклому и однообразному… Тотъ фактъ, что около этого юнаго произведенія въ русской критик разгорлаь ожестченная полемика, доказываетъ всю важность поэмы.

b) Пушкинъ на юг. Психологическія основаніа "міровой тоски" у Пушкина.

b) Пушкинъ на юг (періодъ міровой скорби). Пушкинъ на юг подчинился вліянію поэзіи "міровой скорби". Обстоятельства его жизни сложились такъ, что для пессимизма почва была хорошая. Неожиданно попавъ въ опалу, онъ, беззаботный и безмятежный эпикуреецъ, увидалъ оборотную сторону жизни, — непрочность своего положенія, полную зависимость отъ властей; онъ убдился, что многіе «друзья» отшатнулись отъ него, опальнаго поэта, увидалъ, что героини его легкихъ пснопній скоро забыли его… Все это были слишкомъ сильные удары для доврчиваго юноши, и разочарованіе въ людяхъ надвинулось на него. Знавалъ онъ и раньше приступы тоски, но тогда она лишь легкой тнью проносилась надъ его эпикурействомъ, — теперь она, правда, ненадолго, сдлалась господствующимъ настроеніемъ, опредлившимъ типичныя черты его творчества на юг.

Историческія и литературныя основанія "міровой тоски". «Рене» Шатобріана.

"Міровая скорбь" коренится еще въ середин ХVIII-го вка. Вкъ французской философіи былъ эпохой блестящей, самодовольной цивилизаціи, — эпохой холодной и умной, по своимъ убжденіямъ, впрочемъ, не всегда глубокимъ и потому шаткимъ. Въ вожакахъ эпохи было мало любви и страсти, — "много логики". Этотъ вкъ, додумавшійся до безпросвтнаго матеріализма, человка представившій, какъ машину ("L'homme machine"), умудрился не только на всю жизнь человка, всего государства, но и на жизнь міра смотрть такъ же просто и близоруко. Руссо, во имя забытаго «чувства», выразилъ свой протестъ, — онъ обрушился на эту холодную, разсудочную культуру, — онъ призналъ, что цивилизація длаетъ людей «несчастными»… Это признаніе и было зерномъ, изъ котораго развернулась европейская "міровая скорбь". На первыхъ порахъ ученики Руссо попытались бороться съ разсудочностью вка, съ ложью и односторонностью цивилизаціи — во имя идеаловъ правды, простоты и любви. Въ Германіи эти сторонники Руссо создали настроеніе "Sturm und Drang'a", во Франціи — ту революцію, которая должна была перестроить всю жизнь на началахъ любви, на проведеніи въ жизнь идеаловъ «равенства», «братства» и «свободы». Въ Германіи это увлеченіе протестомъ, увлеченіе своей "свободной личностью", привело къ Вертеру, разочарованному юнош, который кончаетъ свои дни самоубійствомъ. На земл ему нтъ мста — или онъ долженъ смириться, какъ смирились Гете, Шиллеръ и другіе. Во Франціи разочарованіе выразилось еще сильне, — революція показала, что апостолы прекрасныхъ словъ: «свобода», «равенство» и «братство» часто оказывались самыми обыкновенными тиранами, необузданными и свирпыми… Революція разбудила въ обществ вс темныя силы, и недавній гражданинъ-идеалистъ предсталъ звремъ. И вотъ, насколько прежде была безгранична въ людяхъ вра въ себя и въ ближняго, настолько теперь стало безгранично ихъ отчаянье. Онъ озлобился противъ людей, виновниковъ этого несчастія, сталъ презирать ихъ и ненавидть, отъ любви перешелъ къ вражд, къ холодному индифферентизму и кончилъ самымъ мрачнымъ осужденіемъ жизни… Его скорбь объ этомъ мір дошла до крайнихъ предловъ, — она превратила его въ скептика и мизантропа. И революція, и имперія Наполеона одинаково вели къ этому антиобщественному настроенію. «Рене» Шатобріана, этотъ разочарованный эгоистъ, бросающій родину и уходящій отъ людей въ лса и степи Америки — лучшій представитель этого настроенія.

Поэзія Байрона.

Поэзія Байрона была вовымъ словомъ "міровой скорби". Если его предшественники-"скорбники" ограничивались жалобами, или удаленіемъ отъ людей, отъ цивилизованнаго міра, — то Байронъ выступилъ съ «протестомъ», съ «вызовомъ»… Апостолъ «свободы», защитникъ униженныхъ и оскорбленныхъ, слдовательно, человкъ гуманный — онъ часто знаетъ настроенія яркой мизантропіи — тогда онъ не находитъ для людей словъ любви. Въ такія минуты онъ создаетъ своихъ мрачныхъ титановъ-героевъ, сердца которых полны ненависти къ человчеству, или холоднаго равнодушія. Такіе герои отрицаютъ любовь и состраданіе считаютъ слабостью. И вотъ, изъ «эгоиста», на нашихъ глазахъ, выростаетъ «эготистъ», т. е. независимая личность, гордая, сильная, которой не надо людей, не надо общества, — это — титанъ-"сверхчеловкъ", стоящій выше людскихъ законовъ и обычаевъ. Такимъ образомъ, «байронизмъ», — изъ всхъ видовъ "міровой скорби" является самымъ сложнымъ: онъ складывается изъ "разочарованія" въ жизни, въ людяхъ, въ культур, изъ «протеста», который выразился въ проповди «свободы», и, наконецъ, изъ "культа личности", переходящаго въ крайній "эготизмъ".

Пушкинъ и Шатобріанъ. Пушкинъ и Байронъ. "Погасло дневное свтило" и "Пснь Чайльдъ-Гарольда".

Съ поэзіей "міровой скорби" Пушкинъ познакомился еще въ Петербург: Шатобріанъ, съ его Рене, былъ ему давно извстенъ, и, быть можетъ, въ минуты утомленія отъ жизни, уже тогда отражался въ его радостномъ творчеств срыми тонами. Теперь для этихъ настроеній почва была благодарная: Пушкинъ былъ оторванъ отъ прежней жизни, въ ней онъ имлъ основанія разочароваться; оставалась въ сердц пустота, — лучшая почва для разочарованія. Любопытно, что подъ вліяніемъ литературныхъ образовъ, Пушкинъ сталъ воображать себя добровольнымъ изгнанникомъ, подобно Рене, по своей вол покинувшимъ прежнюю жизнь. Какъ разъ въ это время подошло увлеченіе Байрономъ, — этимъ геніальнымъ ученикомъ Шатобріана. Гордая муза англійскаго скорбника, полная презрнія, даже вражды къ человчеству, нашла отзвукъ въ впечатлительной душ поэта; онъ зналъ уже раньше первые приступы этого "презрнія" къ «черни» — теперь, когда судьба оторвала его отъ толпы, когда онъ былъ далекъ отъ нея, отъ ея вліяній, — онъ тмъ сильне могъ ощутить это "презрніе" къ людямъ, къ ихъ культурной жизни, къ чувствамъ "минутной дружбы" и "минутной любви"… Спокойная жизнь въ радушной семь Раевскихъ, живыя впечатлнія Кавказа и Крыма, пестрота кишиневскихъ и одесскихъ впечатлній ослабили остроту этого разочарованія, спасли сердце Пушкина отъ байроновскаго озлобленія, отъ его безпощадной жесткости. Впрочемъ, и сердце Пушкина, мягкое и любящее, было не байроновскаго склада — онъ могъ лишь «байронствовать», но не могь перевоплотиться въ Байрона. Даже тогда, когда онъ самъ считалъ себя послдователемъ Байрона, онъ, на самомъ дл, шелъ за Шатобріаномъ и его «Рене». Стоитъ сравнить элегію Пушкина "Погасло дневное свтило", которую онъ самъ назвалъ "подражаніемъ Байрону", съ прообразомъ ея, — "прощальной псней" Чайльдъ-Гарольда, — и мы сразу увидимъ, какъ далекъ былъ Пушкинъ отъ Байрона, даже въ разгаръ его увлеченія англійскимъ поэтомъ.

Произведеніе Пушкина проникнуто чувствомъ тихой грусти: прощаясь съ родиной, онъ весь во власти "воспоминаній прошлаго"; вокругъ него летаютъ мечты, въ глазахъ его "родились слезы вновь"; онъ жалуется, что "отцвла его младость", и покидаетъ онъ родину съ "глубокими ранами любви". Не такъ прощается со своею родиной герой Байрона, — онъ прерываетъ все съ прошлымъ, воспоминаньямъ онъ не даетъ воли надъ собой, онъ не жалетъ о дняхъ счастья въ родной сторон, ему не о комъ "сронить ни единой слезы", — "смясь", онъ покидалъ свой край родной… Это смхъ недобрый, жесткій — и тяжело длается отъ него на душ. Только маленькій пажикъ Чайльдъ-Гарольда, съ его искреннимъ плачемъ, смягчаетъ это холодное прощаніе. И, право, нашъ Пушкинъ ближе по духу къ этому пажику, чмъ къ его господину- Чайльдъ-Гарольду-Байрову.

"Кавказскій плнникъ" и «байронизмъ» этой поэмы.

Въ 1821 году, окончилъ Пушкинъ поэму: "Кавказскій плнникъ".

Это произведеніе тсно связано съ жизнью Пушкина. И опять-таки въ этомъ произведеніи специфически-байроновскаго очень немного: нтъ тутъ ничего "мрачнаго, богатырскаго, сильнаго" [14] — нтъ и слда энергіи байроновскихъ героевъ: никогда Байронъ и его герои "подъ бурей" не поникали "томною главой" — бури дйствовали на нихъ возбуждающе. Между тмъ, въ словахъ "посвященія" къ "Кавказскому плннику": "Когда я погибалъ безвинный, безотрадный" — слышится жалоба, чуждая байроновской поэзіи…