Чтение онлайн

Положение страны сначала было превосходным. «Дороги, — писал Мухаммед Сагир, — стали безопасными, и страна процветает… виллы и сады снова заселились, в загородных местностях построено бесчисленное множество дворцов, чего не было в предшествующие эпохи». Хусейн надстроил крепостную стену Кайруана и придал ей нынешний вид, построил несколько медресе и целый ряд общественно полезных сооружений.

Но мятежи его племянника Али паши, который был лишен власти сыновьями бея от одной генуэзской пленницы, вызвали серьезные беспорядки (1729 год). При поддержке алжирцев сын Али в течение пяти лет блокировал бея в Кайруане, в конце концов захватил его и отрубил ему голову (18 мая 1740 года).

Новый бей (1740–1756 годы) был недоверчив и стремился к самостоятельности. Он не скрывал это от консулов и дал им понять, что хочет быть хозяином в своем доме. Он не без основания подозревал, что французы поощряют восстания, и проявлял личную вражду к консулу, который в отношениях с одной женщиной вел себя более чем двусмысленно. Поэтому бей в конце концов порвал отношения с Францией (1741 год). Поведение Африканской компании также усиливало его раздражение. Действительно, он перехватил письмо директора компании Кабо Негро — Фугаса, разоблачившее план завоевания Табарки, от которой Ломеллини хотели избавиться. «Занятие острова не только значительно расширило бы французскую торговлю; обладание этим важным постом позволило бы Франции, кроме того, диктовать свою волю бею Туниса и всем властям Берберии» (П. Массон). Программа Фугаса была близка к программе Сансона Наполлона и обнаруживает те же империалистические замыслы. Бей предупредил нападение, завладев сначала крепостью, а затем Кабо Негро. Тогда один лейтенант с французского корабля попытался закатить остров врасплох, но был пойман. Чтобы успокоить бея, Фугас был официально смещен с поста, но за ним оставили фактическое руководство в Ла-Кале, что являлось очевидным доказательством того, что французское правительство благосклонно отнеслось к его попытке завоевать остров. Гражданская война в Тунисе и щедрость французского уполномоченного при переговорах, подкрепленная присутствием фрегатов, заставили Али пашу подписать мирный договор, который восстановил концессии, но обязал консула Франции подчиняться церемониалу целования руки (9 ноября 1742 года).

Бей заботился о нуждах страны, строя в основном школы. Среди его медресе, образцом для которых служили египетские «мадрасы», объединявшие вместе учебные помещения, гробницу основателя и общественный фонтан, самой интересной по планировке является Башига в Тунисе. Старый хафсидский дворец в Бардо он дополнил залами, которые иногда отделывались по-европейски и располагались вокруг двух дворов с портиками.

В последние годы царствования Али паши спокойствие было нарушено мятежом его сына. Алжирцы воспользовались этим, чтобы вторгнуться в Тунис. Не встречая сопротивления, они вступили в столицу, схватили и обезглавили бея и возвели на трон одного из сыновей Хусейна — Мухаммеда, которому пришлось согласиться на уплату дани (1756 год).

Мухаммед правил всего три года, в течение которых ему удалось восстановить мир в Регентстве. Хвалили его прямоту, доброту и успехи его дипломатии в отношении как тунисцев, так и иностранцев. Его брат Али бей (1759–1782 годы) оказался человеком замечательного ума. Невзирая на усилия англичан, ободренных успехами в Семилетней войне, он не проявлял никакой враждебности к французам, за которыми признал монополию на ловлю кораллов у своих берегов и право открыть торговую контору в Бизерте (1768 год). Кратковременной разрыв был вызван французской аннексией Корсики, что задевало интересы Туниса. Этот разрыв был последним. Вместо Кабо Негро, откуда туземцы прогнали резидентов ружейными выстрелами, и Бизерты, которую требовала компания (1770 год), бей предоставил ей остров Галит (к северо-востоку от Табарки) и лицензию на четыре торговых конторы по обе стороны мыса Бон (1781 год). Своим привилегированным положением Франция была обязана в основном зятю и первому министру бея Мустафе Ходже, благодаря управлению которого Тунис вернулся к хорошим временам.

Сын Али — Хамуда бей (1782–1814 годы), юный 23-летний государь, независимый и пылкий, успешно противостоял европейскому проникновению. Он порвал с Венецией, которая бомбардировала Сус (1784 год) и почти целиком разрушила Ла-Гулет (1785 год), хотя и не поставила его на колени. Хамуда бей согласился также на переговоры с Испанией, но на условиях, невыгодных для нее (1790 год). Он порвал вассальные отношения с Алжиром, двукратные нападения которого провалились (1807 и 1813 годы), и послал армию на помощь свергнутому паше Триполи. Между прочим, в это же время, воспользовавшись мятежом янычаров, он при поддержке населения расформировал их (1811 год). С Францией у него возникли только три кратковременных конфликта. Это была эпоха расцвета французской торговли; благодаря провансальским caravaneurs, каботаж которых непрерывно возрастал, она превзошла торговлю всех других наций, включая торговлю евреев. Это привилегированное положение было подорвано войнами Революции и Империи.

В течение своего долгого правления Хамуда построил недалеко от касбы большой дворец Дар аль-Бей, приемный зал которого по форме напоминал букву Т; широкий, с большим альковом, он, возможно, был декорирован марокканскими мастерами. Хамуда построил также Дворец Махчуба, киоск которого был перенесен в парк Бельведер. Его могущественному министру Юсефу Сахибу ат-Таба мы обязаны мечетью на площади Хальфауин; ее аркады, разделяющие девять нефов, крытых цилиндрическими сводами, и некоторые другие характерные черты свидетельствуют о европейском влиянии, которое проявилось здесь еще сильнее, чем в других современных постройках.

После трехмесячного правления Османа на престол вступил его брат Махмуд бей, сын Мухаммеда бея (1814–1824 годы); под нажимом европейских держав он вынужден был отменить рабство, несмотря на экономические пертурбации, которые могло бы повлечь за собой это внезапное мероприятие (1819 год). Махмуд бей понял необходимость сближения с оджаком, чтобы противостоять нажиму европейских держав, но два года спустя оба Регентства все же подписали окончательный мир, хотя и без особого восторга (1821 год). Приход к власти Хусейн бея (1824–1825 годы) не внес изменений в политику, которую проводил его отец. Новая фаза во франко-английском соперничестве привела к тому, что Англии, которая предлагала более высокую арендную плату, была предоставлена концессия на ловлю кораллов у Табарки и побережья. Уничтожение тунисского флота французскими судами при Наварине вызвало в Тунисе чувство неприязни (1827 год). Бей все же не воспользовался разрывом между Францией и Алжиром для проявления этих чувств. Как и марокканский шериф, с которым он сносился при посредстве нищенствующих марабутов, бей радовался невзгодам соседнего Регентства. Поэтому он придерживался самого полного нейтралитета и даже посылал в Париж сведения о внутреннем положении Алжира. Тогда никто не мог подозревать, что экспедиция 1830 года приведет к постоянной оккупации Алжира, а затем страны в целом и тем более к завоеванию Туниса и Марокко.

Заключение. Судьбы двух Регентств, основанных турками в Северной Африке и почти с самого начала разъединенных, были весьма различны. В Тунисе — стране древней цивилизации — турки мало-помалу сливались с местным населением; можно сказать, что в начале XIX века это было уже сделано и что хусейнидская династия стала тунисской династией. Если отвлечься от некоторых терминов административного словаря и некоторых турецких обычаев, то бея и его должностных лиц можно уже было рассматривать как прирожденных тунисцев.

Иначе обстояло дело в Алжире, где завоеватели вплоть до 1830 года жили как бы вне пределов страны. Одна из причин этого, несомненно, заключалась в том, что турки интересовались морем больше, чем самой страной; но надо сказать также, что цивилизация Алжира была слишком бедной, чтобы «завоевать ее гордого победителя», и что берберы, оставшиеся самими собой и жившие в районах, где обосновались турки имели гораздо меньше общего с людьми Востока, чем арабизированное население Туниса.

Короче говоря, хотя вначале обе эти области были подчинены одной и той же власти, пути их очень быстро разошлись; одна осталась завоеванной страной, не проявлявшей к победителю никакой враждебности, но и не вступавшей с ним в действенный контакт, а другая постепенно ассимилировала пришельцев и содействовала превращению их в тунисцев, похожих на других жителей страны.

Когда в 1830 году французские войска высадились в Сиди-Ферруше, ислам вот уже двенадцать столетий, как прочно обосновался в Северной Африке. Если мусульмане в начале своих завоеваний встретили ожесточенное сопротивление берберов, то африканское христианство, видимо, не оказывало сколько-нибудь энергичного противодействия исламу; иудаизм как доктрина — если допустить, что Кахина была еврейкой, — столкнулся с новой религией и с успехом ей противостоял, поскольку автохтонные еврейские общины существуют и поныне, тогда как автохтонные христианские группировки Африки исчезли к концу XII века. Тем не менее за три или четыре века ислам стал религией подавляющего большинства жителей Магриба и отметил их, быть может, неизгладимой печатью. Он придал свой стиль жизни всем городам страны, а также наиболее доступным ее районам; в горных же районах, защищенных самой природой, он оказал влияние на верования, но не на обычаи, которые остались прежними.

Однако при соприкосновении с берберским населением ислам приобрел ряд характерных особенностей: можно говорить о магрибском исламе точно так же, как говорят бретонском или испанском католицизме. Магрибский ислам почти не знал борьбы вероучений: шиизм первых Идрисидов, а затем Фатимидов не оставил и следов; альмохадское учение, столь живучее вначале, улетучилось неизвестно каким образом. Лишь один хариджизм сохранился до наших дней в двух берберских общинах: в Мзабе и на острове Джерба. Однако эти две «шероховатости» не могут сколько-нибудь существенно изменить общей картины. Впрочем, эти две неправоверные общины живущие как бы на окраинах Магриба, в отдаленных и негостеприимных районах, никогда не вступали в открытую борьбу с окружавшими их правоверными. Более того, Магриб почти целиком следует одной юридической школе — маликизму; ханифитской школы придерживаются лишь потомки турок, обосновавшиеся в Алжире и Тунисе; они образуют немногочисленные группы в некоторых главных городах обеих стран.