Чтение онлайн

Обитатели Чукотки никогда не признавали своего подданства русским и не платили ясак. Появление же восприятие чукчей как «отпадших из подданства» объясняется, видимо, тем, что к середине XVIII в. в правительственных инстанциях по-прежнему отсутствовали сведения и представления о самих чукчах, не было там и никакой информации по истории русско-чукотских отношений.

Сенат в 1764 г. в докладе императрице Екатерине II пришел к мнению, что «чукоч, в разсуждении лехкомысленного и зверского их состояния, також и крайней неспособности положения мест, где они жительство имеют, никакой России надобности и пользы нет и в подданство их приводить нужды не было». Все эти обстоятельства заставили правительство пересмотреть свои установки в отношении «немирных» иноземцев, прежде всего чукчей. Первым шагом стали сенатский указ и инструкция, данные И. С. Шмалеву, назначенному в декабре 1752 г. командиром Анадырской партии. В них, помимо прежних наставлений «искоренять бунтовщиков и изменников», уже содержались указания начать с ними мирные переговоры, «призвав из них лутчих людей, уговаривать, буде же не послушают, то поступать с ними яко с неприятели, однако ж без крайней нужды».

Тем самым получалось, что все предшествующие усилия по присоединению крайнего Северо-Востока Сибири признавались бессмысленными. 4 мая 1764 г. появился императорский указ о выводе из Анадырского острога военной команды. В 1765 г. из Анадырска начался вывод гарнизона и гражданского населения (в Гижигинскую и Нижнеколымскую крепости). Он закончился к 1771 г., когда крепостные и все прочие постройки в Анадырске были разрушены. Форпост русской власти на Северо-Востоке Сибири, более ста лет служивший опорной базой подчинения чукчей и коряков, перестал существовать. Это событие ознаменовало окончательный поворот в русской аборигенной политике от силовых методов к мирным. Начиная с 1760-х гг. русско-аборигенное вооруженное противостояние в регионе сменяется мирным взаимодействием. С этого времени не отмечено уже ни одного случая военного столкновения русских с коряками, которые окончательно признали себя ясачными и российскими подданными. С чукчами отношения также выстраивались по мирному пути. Более того, их отдельные группы стали сами проявлять инициативу в установлении контактов с русскими с целью торгового обмена.

(История Сибири. Выписки из журнала «Сибирская заимка». URL:

В XIX в. православие в Сибири распространялось особенно интенсивно. Наряду с освоением края извне активно шла внутренняя колонизация. Возникали новые приходы и делились старые, но из-за незавершенности колонизационного процесса они были гораздо крупнее обычных для Европейской России. В Сибири продолжали появляться новые епархии. В 1832 г. от Тобольской отделилась Томская епархия, от которой, в свою очередь, в 1761 г. отделилась Енисейская епархия, а в 1895 г. – Омская и Семипалатинская. Кроме того, в составе Томской епархии в 1879 г. открылось Барнаульское викариатство. В Иркутской епархии в 1861 г. было учреждено Селенгинское викариатство, которое в 1894 г. преобразовали в Забайкальскую епархию с центром в Чите. На всей этой территории к концу первого – началу второго десятилетия XX в. насчитывалось 271 412 церквей и 1654 моленных дома и часовни. Усиливалась просветительско-благотворительная роль приходских церквей. При православных храмах и церковных благочиниях действовали к этому времени 1572 библиотеки, 2129 церковно-приходских школ, в которых обучалось около 100 тыс. детей. В XIX в. государство, уже не боясь церкви как возможного политического соперника, меняет свое отношение к институту иночества и не препятствует новому монастырскому строительству.

В начале XX в. в названных выше епархиях было около 40 мужских и женских монастырей. В течение XIX в. возникали и новые обители. Характерная особенность монастырской традиции этого времени – возрождение интереса к ней во всех слоях населения. Монастыри часто вырастали из братских или сестринских общин, созданных по внутренней потребности монашеского подвига. Некоторые из них были образованы с частной помощью, иногда так и оставаясь заштатными (без государственного содержания). Знаменский скит в 35 км от Красноярска был, например, основан в 1892 г. на земле, пожертвованной для обители сибирским купцом Матониным. Большинство сибирских монастырей в XIX столетии занималось благотворительностью. При женском Бийском Тихвинском монастыре был приют для престарелых (преобразован в 1897 г. из общины); при Барнаульском Богородице – Казанском (женская община с 1893 г., монастырь с 1900 г.) – больница, школа и приют для сирот; при Томском Иоанно-Предтеченском (с 1864 г. женская община, с 1876 г. монастырь) – епархиальное женское училище и дом для девочек-сирот; при Енисейском Успенском (1878 г.) – мужская школа иконописания и ремесел для сирот всех сословий, богадельня, странноприимница, больница для духовенства всей епархии: при Чикойском монастыре (Забайкалье, 1820 г.; монастырь заштатный) – школа и т. д.

Несколько сибирских монастырей было тесно связано с сибирскими миссиями: при открытом в 1878 г. Енисейском Успенском монастыре работало отделение Енисейской миссии: В связи с деятельностью Алтайской духовной миссии в 1879 г. был основан Чулышманский Благовещенский монастырь, в 1881 г. учрежден Николаевский Улалинский миссионерский монастырь и т. д. Миссии активно действовали на Алтае, в Забайкалье, Якутии и т. д. Для аборигенов возводили церкви, причем самым успешным оказывалось строительство на месте прежних языческих святилищ. При миссиях открывались многочисленные школы, например, при Иркутской было 13 миссионерских школ, в которых обучался 481 чел., в том числе 115 девочек (данные на 1912 г.).

Для подобных школ создавались первые учебники. Глубиной проповеди, исключительно гуманными методами и просветительской деятельностью выделялась Алтайская духовная миссия и ее первый руководитель архимандрит Макарий Глухарев, воспринявший традиции старчества от учеников преподобного Паисия Величковского и положивший их в основу правил для алтайских миссионеров. Миссионерским деятелем такого же склада, успешно сотрудничавшим с генерал-губернатором Восточной Сибири Н. Н. Муравьевым-Амурским, был уроженец Иркутской губернии, питомец местной семинарии знаменитый Иннокентий Вениаминов, писатель, епископ Камчатский, затем московский митрополит (канонизирован в 1979 г).

В XIX в. в отличие от предыдущего периода, когда приходы вокруг тайных скитов состояли преимущественно из крестьянства и заводских жителей, руководителями общин поморского согласия все чаще становятся зажиточные крестьяне и купцы, центры организационной жизни перемещаются в города или большие торговые села. Растущая экономически верхушка согласия искала пути своей легализации и компромисса с государством. Уже в первой половине XIX в. многие общины староверов-поморцев соглашаются принять традиционное в русском православии моление за царя, от которого ранее значительная часть старообрядчества, считая монархию попавшей во власть Антихриста со времени патриарха Никона, постоянно отказывалась.

Бурный рост всех направлений урало-сибирского староверия пришелся на корец XIX – начало XX вв., когда в политике государства произошел поворот от репрессий к веротерпимости, получивший законодательное оформление после революций 1905 г. Теперь растущая старообрядческая буржуазия могла открыть легальные типографии для издания старообрядческих сочинений и необходимой богослужебной литературы: открывались школы для детей староверов, состоялось несколько старообрядческих съездов и т. д. В 1910 г. один из староверов-сибиряков назвал это время «серебряным веком для старообрядцев». Однако и в этот период было много противников включения староверия в цивилизацию Нового времени и на легальное положение в государстве. Они оставались верны традиционным взглядам на государство как власть, подчиненную Антихристу, и боялись, что легализовавшись, окажутся беззащитными, если опять начнутся репрессии. Поэтому леса Урала и Сибири по-прежнему были полны убежищ и скитов, продолжавших играть роль идейных центров староверия. В XIX в., как и в XVIII, нелегальные мигранты из Пермской, Оренбургской губернии и Зауралья направлялись в Западную (особенно в Томскую губернию) и в Восточную Сибирь.

(Зольникова Н. Д. Церковь и старообрядчество в XIX в. URL:

Остяки и самоеды исповедуют религию, которая близко подходит к монотеизму, у отдельных же личностей переходит в деизм.

Остяки верят в существование высшего существа, которое они называют Торым. Торым один для всех веков, стран и народов. Это бесплотный дух, которому подчинены прочие второстепенные духи (кулль). По понятиям многих остяков, Торым мало вмешивается в мирские дела и совершенно бескорыстен; жертв приносить ему не надо; они нужны только низшим духам – куллям. Но это воззрение, очевидно, новейшей формации, так как, судя по обрядам, видно, что и Торым требует жертв. Так, при поминовении умершего ставится три блюда: одно – покойнику, другое – водяному духу (йинг кулль), а третье – Торыму.

Непосредственное ближайшее участие в жизни людей принимают кулли. Их призывает шаман в случае болезни остяка, тяжелых родов, пропажи какой-нибудь вещи и т. п.

Кулли всегда требуют жертв, и остяки всегда удовлетворяют их: закалывают оленей на священных местах и тут же сами съедают. Рога вешают на ветвях священного дерева, тут же привешивают и разные тесемочки. На поминках остяки ставят богам вареную рыбу и чашку чая. Любопытно, что чай ставят только куллям, но не Торыму. Торым, очевидно, брезгует такими новшествами, как чай. Богам ставят и водку. К сожалению, я не могу сказать, как относится Торым к водке.

Кулли мало вмешиваются в человеческие дела, и лишь постольку, поскольку им это выгодно или касается их интересов.

Грехом считается только проступок против божества: святотатство, нарушение присяги. Нарушившего волю богов ждет от них наказание в виде неудачи в промысле, болезни и смерти.

От ожидаемого наказания остяк может откупиться, принеся жертву богу. Был случай, что остяк, стащивший что-то со священного места (чрезвычайно редкий случай), откупился, пожертвовав богу халат.