Чтение онлайн

В XIX в. зоной хлебопашества становится южная полоса Сибири, вытянутая в широтном отношении от Тобола до верховьев Ангары и Забайкалья. В регионе сформировались основные сельскохозяйственные районы: в Тобольской губернии – Ялуторовский, Курганский, Ишимский округа (уезды); в Томской губернии – Алтайский горный округ (Барнаульский, Бийский, Кузнецкий округа); в Енисейской губернии – Канский и Минусинский; в Иркутской губернии – Иркутский и Верхнеудинский округа.

В Сибири крестьяне были обеспечены землей лучше, чем в Европейской России. В среднем на душу в Тобольской губернии приходилось 16,5 десятины, в Томской – 43,3, в Енисейской – 29, в Иркутской -23,8 десятины. Значительно увеличились площади обрабатываемой земли, например, на Алтае с 310 тыс. в 1858 г. до 858 тыс. десятин в 1895 г. В губернском отчете за 1882 г. отмечалось: «Томская губерния производит такое количество хлеба, что его достаточно не только для местной потребности, но и отчасти на удовлетворение нужд других соседних губерний». На полях возделывались все известные тогда зерновые культуры: озимая и яровая рожь (ярица), пшеница, ячмень, овес, гречиха, горох, но преобладали посевы пшеницы. Из технических культур практически повсеместно возделывали коноплю и лен. С начала XIX в. в крае началось распространение картофеля. В огородах выращивали капусту, морковь, свеклу, репу, редьку, лук, чеснок и бобы. Разведением арбузов, дынь и помидоров в XIX в. прославился Минусинский округ. В Барнаульском, Бийском, Омском и Ишимском округах возделывали табак, в том числе и на продажу. В 1857 г. на Алтае предпринимаются удачные опыты по выращиванию сахарной свеклы.

Второе по значимости занятие сельского населения Сибири – животноводство. В 1864 г. на 100 жителей здесь приходилось 72,1, а в Европейской России – 44,6 головы продуктивного скота. На сельскохозяйственный скот крестьяне тратили минимум, используя обширные естественные пастбища и сенокосы. К началу 1860-х гг. больше половины стада составляли лошади и крупный рогатый скот. Громадный ущерб животноводству наносили эпизоотии. В 1871 г. в Сибири пало 6 тыс. лошадей, в 1872 – 11 тыс., в 1873 – 42 тыс. Тем не менее, животноводство развивалось высокими темпами. Поголовье скота в регионе с 1860-х по 1890-е гг. увеличилось с 7809 тыс. до 14 018 тыс. голов, или на 79,4 %, в том числе лошадей – на 70,5 %, крупного рогатого скота – на 93,1, овец и коз – на 89,3 %. Переселенцы положили начало массовому разведению свиней. Эта отрасль начала развиваться с конца XIX в., что свидетельствовало о переходе к интенсивному животноводству. Предпринимались опыты по улучшению местных пород лошадей. В 1865 г. впервые в Сибири недалеко от Барнаула открылся конный завод Давыдович-Нащинского. В предгориях Алтая начали разводить маралов, которые давали ценное сырье для изготовления лекарственного средства – пантокрина. Это была трудоемкая и сложная отрасль хозяйства. Для содержания животных приходилось огораживать большие участки земли, на которых должны были быть река, лес и луга. Зимой маралов кормили печеным хлебом. В 1897 г. на Алтае насчитывалось 200 маральников, в которых содержалось более 3 тыс. ценных животных.

Значительных успехов достигло пчеловодство. Появившись сначала в Бийском и Кузнецком округах, оно распространилось по всем лесным районам Сибири. Только в Томской губернии за 1860–1891 гг. количество ульев увеличилось с 348 тыс. до 533 тыс. С каждого из них за сезон в среднем получали 12,5 фунтов меда и 0,9 фунтов воска. Условия содержания пчел были примитивные: в колодах (ульях), выдолбленных из пней. Рамочные ульи, зимняя подкормка и искусственная вощина появились только в 1890-е гг. Успешно развивались крестьянские промыслы, прежде всего извоз, обработка древесины и животного сырья. Широкое распространение получили промыслы кустарно-ремесленной группы: кожевенный, пимокатный, овчинно-шубный, кирпичный, обозный, бондарный, сапожный и др. Подсобное значение для крестьянского хозяйства имели охота, рыболовство, сбор ягод и грибов, кедровый промысел. Яркой иллюстрацией зависимости человека традиционного общества от природы служит фрагмент из воспоминаний Г. М. Карнаухова о жизни крестьян таежной зоны. «Не боясь преувеличения можно сказать, – замечает он, – что вся многовековая история материальной культуры в Сибири – есть песня дерева и музыка топора… Если мужик не умеет сделать топорища или загородить прясло в поскотине или на огороде, если он не умеет сделать бабе валёк для расколотки белья, такой мужик – не мужик. Такой мужичонка хуже бабы!»

В пореформенный период усиливается специализация отдельных районов. Сапожный промысел утвердился в Западной Сибири в Ялуторовском, Ишимском, Курганском округах, в Томской губернии – в Барнаульском и Бийском округах, в Восточной Сибири – в крупных селах вдоль Сибирского тракта. Овчинно-шубное производство сосредоточилось в Шатровской волости Ялуторовского округа и Барнауле с его округой. Близость к Ирбитской ярмарке способствовала развитию деревообрабатывающих промыслов в Тобольском, Туринском и Тарском округах. Здесь сложилось разделение труда: существовало рогожно-мочальное, дегтярное, экипажное, мебельно-столярное, бондарное, смолокуренное, корзиночное, метелочное производства. Ежегодный доход от продажи рогожно-мочальных изделий составлял около 1 млн руб., а занимались этим промыслом 350 тыс. крестьян.

(Шиловский М. В. Крестьянская колонизация и развитие земледельческих районов Сибири. URL:

Государственная власть и мирские организации сибирских землепашцев тесно взаимодействовали в процессе сельскохозяйственной колонизации огромного края – в создании и расширении земледельческих поселений, в освоении все новых пахотных участков, сенокосных и иных угодий. Хотя сначала Сибирь интересовала Москву в первую очередь как безбрежный резервуар ценнейшего экспортного товара – пушнины, центральному правительству было совершенно ясно, что для извлечения этого товара абсолютно необходимо другое древнее мерило всех ценностей – хлеб. Важнейшей заботой как московских приказов, так и сибирских воевод в XVII в. было снабжение продовольствием сибирских служилых и некоторых других категорий местного населения. Понятно, что сначала хлеб и соль доставлялись из Европейской России, но с первых же лет освоения Сибири власть выражала энергичное желание создать местные источники снабжения продовольствием. И правительственная политика во многом (хотя и далеко не во всем) совпадала здесь со стихийными тенденциями вольной крестьянской колонизации. Именно в этом совпадении одна из самых важных причин успеха всего дела: с каждым десятилетием роль сибирского хлеба в продовольственном балансе региона возрастала, и уже к 1680-м гг. отпала необходимость ввозить хлеб из Европейской России. В «наказах» отправлявшимся в Сибирь воеводам на видном месте значились меры по развитию земледелия. Уже в 1596 г. тобольским воеводам Федору Ивановичу Шереметеву и Остафию Михайловичу Пушкину приказывалось «служилых людей в пашню вваживать, чтобы себе пашню пахали и впред бы с Руси хлебных запасов посылати меньше прежнего, и велети пашенных и посадцких людей призывать из Перми, с Вятки, с Солей Вычеготцких на льготу Охочих людей». Подобные требования повторялись и в других воеводских наказах, где детализировались обязанности администрации по стимулированию земледелия – отвод удобных участков для крестьянской пашни, дворов, огородов, угодий, поощрение новых земледельцев (крестьян, служилых, посадских) налоговыми льготами и т. д.

Воля и неволя причудливо перемешивались в ходе земледельческого освоения Сибири, но воли на далекой окраине оказалось все же гораздо больше, чем в Европейской России, что и определило масштабы миграционных потоков. Присылаемые из Москвы сибирские воеводы, устанавливая условия землепользования для крестьян, исходили как из указаний давать новым поселенцам льготу (право не платить налоги с нового хозяйства первые 3–5 лет), так и из старых феодальных традиций Московского государства. Предполагалось, что когда минуют льготные годы, силами крестьянского двора на каждую десятину сибирской земли, возделываемой для себя, будет обрабатываться одна десятина «государевой пашни» (иногда в сибиреведческой литературе это называли «государственной барщиной», однако в сибирских условиях реальной свободы перемещения крестьян этим отношениям было весьма далеко до московского крепостничества). В жизни указанный норматив сразу же оказался нереальным. Москва советовала воеводам налагать на один крестьянский двор повинность по обработке одной десятины «государевой пашни», но признавала за ними право действовать «смотря по тамошнему делу». Проверки начала 1620-х гг. показали, что у крестьян на одну десятину «государевой пашни» приходится по четыре – шесть собственной запашки. Именно этот фактический показатель умелый тобольский администратор князь Ю. Я. Сулешев (1623–1625) и положил в основу своей удачной реформы сибирских повинностей и финансов. С земледельцев других категорий (служилых, посадских, оброчных крестьян) государство в Сибири взимало натуральный оброк в близких к этому нормативу размерах: «пятый сноп» (20 % собранного урожая). Такой уровень налогового бремени был характерен тогда и для Русского Севера, и для оброчных земель Центральной России. Сами земледельцы, по-видимому, считали его довольно справедливым, и весьма нередкие их конфликты с воеводской администрацией обычно возникали не из-за «государевой пашни» и «пятого снопа», а из-за многочисленных иных поборов и повинностей. Многие их виды шли из глубокой старины, даже из времени «Русской Правды» (XI–XIII вв.); например, строительные повинности по возведению и ремонту мостов, позднее также – городских укреплений и т. д. Но было здесь и немало новаций, а также воеводского произвола, против которого активно выступали мирские (земские) организации сибиряков. Нередко они добивались успеха.

Действительно, в Сибири было очень нелегко установить крепостнические начала, конституированные в Европейской России Соборным уложением 1649 г. В обстановке пионерного освоения огромного края рабочих рук остро не хватало и на пашне, и в войске, и в ремесленных мастерских, и на промыслах. Несмотря на все общерусские законы, сибиряки на деле имели значительную свободу передвижения, миграций. Относительно слабый аппарат государственного насилия вынужден был считаться с мирскими организациями и даже сотрудничать с ними при выполнении своих функций. К тому же далеко не все московские распоряжения устраивали сибирских воевод.

Поэтому, например, Москве не удалось осуществить в Сибири строго предписываемый в каждом воеводском наказе принцип такого контроля за миграционными потоками, текущими за Урал, который позволял бы отстаивать интересы феодальных душевладельцев и государственной казны в Европейской России. Воеводам приказывалось следить, чтобы среди переселенцев в Сибирь не было беглых крестьян, а из государственных деревень разрешалось принимать и поселять не дворохозяев-налогоплателыциков, а только лиц, для казны несамостоятельных: «от отца сына, от брата брата и от дядь племянников». Но действительность сразу же оказалась весьма далекой от этих предписаний. Не без основания считая, что ловить на широких сибирских просторах крестьян, бежавших из Европейской России, будет очень трудно и хлопотно, Москва уже в средине XVII в. пытается перегородить заставами основные дороги через Урал на восток. Особенно участились предписания о таких заставах с 1670-х гг., в связи с восстанием С. Разина. Но на деле оказалось, что заставы легко обходятся многочисленными окольными путями. «Незаконных» переселенцев пытались ловить и в самой Сибири, особенно интенсивно опять же в 1670-х гг. До этого «сыски» беглых за Уралом предпринимались, как правило, лишь по индивидуальным жалобам душевладельцев и в весьма ограниченных размерах. Но и более широкие «сыски» 1670-х – 1725 гг. давали крайне скромный результат, лишь иногда более влиятельным вотчинникам вроде Строгановых удавалось побудить сибирские власти к более энергичным «розыскным мероприятиям». Так, в 1701 г. Строгановы вернули из Западной Сибири около 600 своих беглых крестьян, а в 1725 г. – даже около 1500. Сами сибирские воеводы не были заинтересованы возвращать за Урал своих крестьян, посадских, служилых из числа беглых, поэтому зачастую даже обнаруженные незаконные переселенцы под разными предлогами оставались в Сибири или опять бежали с дороги. А в Восточной Сибири подобные «сыски» вообще не производились. Такая реальная свобода передвижения землепашцев накладывала свой отпечаток и на характер колонизации Сибири, и на складывающиеся здесь поземельные отношения. Сибирские земли за небольшим исключением церковных владений, принадлежали не частным феодалам-вотчинникам, а непосредственно государству. Да и на церковных землях отчетливо ощущалась реальная свобода передвижения пахаря: в Сибири он мог вполне законно (не говоря уже о побеге) уйти со своего надела, оставив вместо себя другого «охочего человека», что в условиях все увеличивавшегося потока переселенцев из-за Урала проблемы не составляло. Поэтому, например, Тобольский архиерейский дом в своих быстро богатеющих Ницынских вотчинах широко применяет практику значительных денежных и хлебных займов своим «новоприходцам», стремясь удержать их экономической выгодой, а не феодальным насилием. Крестьяне сохраняли при этом свой социальный статус и не становились холопами. Поэтому Далматовский и другие зауральские монастыри становились для «законных» и «незаконных» переселенцев своеобразной базой, где они, экономически окрепнув за несколько лет, могли планировать дальнейшее перемещение на восток. Подобная «ползучая миграция» внутри самой Сибири была весьма распространенным явлением.

На государственных землях Сибири крестьяне быстро воссоздавали привычные для их родных мест на Русском Севере поземельные отношения относительной свободы. (С конца XVI в. и на протяжении XVII–XVIII вв. основу переселенцев составляли северорусские государственные – «черносошные» – крестьяне, хотя были и выходцы из других регионов.) «Попадая в Сибирь, северорусский крестьянин сохранял свои привычные представления о том, что земля принадлежит великому государю, а община – естественный и необходимый орган как в устройстве хозяйственной жизни, так и во взаимоотношениях с государственными властями. Поэтому воссоздание общины не месте нового поселения отражало норму общественного мышления… в сознании поселенца… она оставалась элементом постоянным».

В возникавших на государственных землях общинах сами землепашцы-дворохозяева избирали из своей среды главу общины – старосту. В больших общинах в помощь старосте избирали сотского и десятских, делопроизводство вел обычно земский дьячок, находившийся на жаловании у общины. Важную для государства функцию выполняли выборные целовальники. В сельских общинах они помогали в организации сбора и хранения налогов назначенным от воеводской администрации приказчикам; в городских общинах функции целовальников были гораздо более широкими, государство перекладывало на них немало имущественных и денежных проблем, с которыми само не могло справиться без помощи «мира». Все выборные лица отвечали своим имуществом за исполнение общиной своих обязательств перед государством, поэтому все мирские выборные должности были делом не только почетным, но и весьма обременительным. Должностные лица «мира» должны были регулярно (раз в один-два года) отчитываться перед общинным сходом и переизбираться. Это выполнялось не всегда, и воеводской администрации случалось напоминать о необходимости перевыборов, требуя каждый раз, чтобы кандидаты на связанные с имущественной ответственностью должности выдвигались из числа зажиточных дворохозяев. Как и на Русском Севере, в Сибири существовала иерархия общин: деревенские общины подчинялись сельской.

Воеводская администрация и земские «миры» в Сибири находились в обстановке постоянного сотрудничества и постоянного противостояния. Они неизбежно должны были сотрудничать в главной профессиональной сфере жизни пахаря – в сфере сельскохозяйственного производства. Организация полевых работ и сбора урожая на «государевой пашне» лежала как на мирских старостах, так и на воеводских приказчиках. Воеводская власть должна была помогать крестьянским общинам (особенно новым) в обзаведении лошадьми, инвентарем, иногда и семенами. Без общины невозможно было организовать сбор налогов и т. д. Но мирские организации Сибири имели определенные возможности противодействия воеводским притеснениям и незаконным поборам.