Чтение онлайн

Книжное собрание И. Н. Розанова — не просто библиотека русской поэзии за два с лишним века, не только «собрание книг, которому нет цены», как сказал о нем И. Л. Андроников, но и памятник высокого человеколюбия и безграничного уважения к творческому началу в человеке.

Библиотека М. Горького, как и библиотеки В. А. Десницкого и И. Н. Розанова, только с известными оговорками может рассматриваться в настоящей главе, — она составлялась в разное время, рассыпалась, частично сохранялась и вновь возникала. Нам уже приходилось в «Русских книголюбах» писать, что о библиотеке М. Горького в печати сведений имеется гораздо меньше, чем следовало бы и можно было ожидать. При этом материалов о библиотеке Горького нижегородских лет и даже о его библиотеке на Капри имеется больше, чем о последнем собрании великого писателя, которое находится сейчас в Музее Горького в Москве на ул. Качалова, д. 6.

Характерной особенностью библиотеки М. Горького было то, что она была, как говорят библиофилы, «текучей библиотекой», т. е, такой, владелец которой очень интересуется книгой, необходимой ему для работы и пополнения знаний, но, прочитав, охотно отдает ее в какую-нибудь общественную библиотеку или дарит знакомым или даже не очень знакомым людям, если ему известно, что эта книга им нужна. Такие сведения о библиотеке Горького очень часто встречаются в биографических работах о нем и еще чаще в мемуарах советских писателей. Из подобных материалов могло бы создаться впечатление, что великий писатель не был книголюбом, а был только страстным читателем. Однако уже в докладе о Горьком-библиофиле, который был прочитан в ЛОБ в 1928 г., В. А. Десницкий, близко знавший Горького более чем 30 лет, утверждал, что великий писатель делил книги на две категории, — на книги, которые он ценил за их полезность в данный момент, и на такие, которыми он дорожил как заправский библиофил и которые никому не давал читать.

О составе последней, московской, библиотеки, насчитывающей около 11 тысяч книг, известно, что она имеет «отчизноведческий» характер: Горький приобретал книги не только по истории России, истории русской культуры и литературы, но и по истории русского быта, искусства, науки. Особенно интересовали его в 30-е годы книги по истории русских областей, городов, заводов, деревень и т. д. В «книге отзывов и пожеланий» московской Книжной лавки писателей Горький записал: «Чтение — высокое удовольствие для культурного человека, — я ценю книгу, — она моя дорогая привычка» (69, с. 30).

Может показаться неожиданным этот сдержанный отзыв А. М. Горького после его известных панегириков книге, обычно приводимых всеми, кто пишет на тему «Горький и книга», — о книге как чуде, о том, что всем лучшим в себе он обязан книге, и т. д. Дело, очевидно, в том, что с годами Горький стал трезвее смотреть на книгу, чем смотрел на нее в молодые годы, когда писал приведенные выше гимны книге. В 30-е годы, со всем присущим ему пылом борясь с возраставшим фашизмом и с «внутренними эмигрантами», Горький не мог так безразборно восхвалять книгу, книгу «вообще». Именно к этому последнему периоду его жизни относятся мудрые, взвешенные, классические слова Горького: «Нужно читать и уважать только те книги, которые учат понимать смысл жизни, понимать желанья людей и истинные мотивы их поступков». Нам кажется, как раз в этих словах звучит голос создателя социалистического реализма, а не в романтических преувеличениях раннего Горького.

Библиофильство перед началом войны. — Книголюбие на фронте. — Стихотворение А. К. Тарасенкова «Книги». — Библиофильская жизнь Москвы в период войны. — Библиофилы в осажденном Ленинграде.

Если бы мы верили старинному латинскому афоризму «Inter arma silent Musae» («Во время войны Музы молчат»), то по аналогии должны были бы прийти к заключению, что в годы Великой Отечественной войны советское библиофильство вынуждено было «молчать» еще в большей степени, чем девять спутниц Аполлона. Однако советская действительность решительно опровергла как старое изречение, так и сделанный по аналогии вывод из него.

В тяжелые, суровые годы войны советское библиофильство, любовь к книге не только не прекратились, но, напротив, продолжали существовать и развиваться, продолжали оказывать большую психологическую помощь людям, морально поддерживать их, скрашивать собой нечеловеческие порою трудности жизни тех лет.

В условиях военных лет, в обстановке, когда смерть на каждом шагу угрожала людям — на передовых позициях и в осажденных городах, регулярно подвергавшихся обстрелам и бомбардировкам, — проявления любви к книге приобретают другой, большой человеческий смысл.

Один из, может быть, самых глубоких очерков в сборнике «Друзья мои — книги», посвященный рассказу о том, как на Украине в дни фашистской оккупации две уманские библиотекарши, «две мужественные женщины спасли от уничтожения целую районную библиотеку», В. Г. Лидин озаглавил «Книга бессмертна». В итоге изучения материалов по истории библиофильства — русского и зарубежного — мы пришли к выводу, что бессмертна не только книга, но и любовь к книге, — может быть, самая благородная, после любви к человеку и к Родине, разновидность любви, выработавшаяся в культурном мире. Сведения, собранные нами о проявлениях любви к книге в дни Великой Отечественной войны, особенно подтверждают сказанное.

Однако прежде остановимся на состоянии советского библиофильства в самом преддверии войны — в первой половине 1941 г. После временного затишья в работе московских и ленинградских библиофильских организаций во второй половине 1930-х годов, в советском библиофильстве с самого начала следующего десятилетия понемногу стало вновь наблюдаться оживление. Конечно, и раньше, несмотря на прекращение деятельности РОДК, ЛОБ, УБТ, БТБ, советское книголюбие не замерло: букинистические и антикварные книжные магазины продолжали выполнять и перевыполнять свои планы, библиофилы по-прежнему посещали книжные лавки, охотились за «дезидератными» редкостями, заказывали художникам или, кто умел, сами выполняли разнообразные экслибрисы, обменивались друг с другом книгами, гравюрами, экслибрисами, но все это делалось в частном порядке, а не в рамках библиофильских объединений. И все же отсутствие последних явно ощущалось книголюбами, собирателями книг, библиофилами.

Поэтому вполне естественно, что вскоре стали делаться попытки возобновить коллективный принцип в деятельности библиофилов. На этот раз они исходили из писательской среды. Кажется, одной из первых подобных попыток была состоявшаяся еще 22 апреля 1938 г в Московском клубе писателей «встреча писателей с московскими книжниками-букинистами». Как указывалось в пригласительном билете, в вечере должны были принять участие писатели, букинисты, собиратели книг. Какова была цель встречи и ее результаты, нам неизвестно. Однако только через три года были сделаны дальнейшие попытки создания библиофильских объединений среди писателей, имевшие конкретные результаты.

В феврале 1941 г. в «Литературной газете» появились статьи В. Г. Лидина «Писатель и книга» и С. М. Городецкого «Еще о писателе и книге», в которых ставился вопрос об отношении писателя к книге не с литературной, а библиофильской точки зрения. Вскоре по инициативе В. Г. Лидина в помещении Клуба писателей состоялись два книжных базара — 29 марта и 13 и 14 мая (127).

В День печати 1941 г. и в Ленинграде состоялся книжный базар в помещении Дома писателя им. Маяковского. В корреспонденции ленинградского сотрудника «Литературной газеты» Б. Реста отмечалась необычная черта этого книжного базара: в залах Дома писателя кроме традиционных в таких случаях киосков книжных магазинов были выставлены редкие книги, принадлежавшие крупнейшим ленинградским библиофилам-писателям. «Кажется, впервые, — не вполне точно писал корреспондент, — публично выставлялись книги из знаменитой коллекции проф. В. Десницкого, показавшего уникальные издания сочинений Крылова, Чернышевского и др.». Переводчик В. П. Исаков выставил свое замечательное собрание иллюстрированных книг, член-корреспондент Академии наук СССР Н. К. Пиксанов демонстрировал единственную в мире коллекцию из 150 изданий и рукописных копий «Горя от ума» Грибоедова, а проф. Г. А. Гуковский представил наиболее редкие и интересные экземпляры своего, не имевшего равных подбора русских книг XVIII века. Каждый из экспонентов-библиофилов давал у своей витрины пояснения посетителям книжного базара, обращавшимся к ним с вопросами (10).

Под несомненным воздействием московских книжных базаров в мае 1941 г. в Клубе писателей возник Кружок любителей книги. Через несколько лет в статье, посвященной памяти Д. С. Айзенштадта, В. Г. Лидин отметил роль этого выдающегося библиофила в многочисленных книжных начинаниях 20—40-х годов, в том числе и в создании Кружка любителей книги. Однако, нисколько не умаляя роли Д. С. Айзенштадта в библиофильских мероприятиях этих лет, по справедливости следует воздать должное и самому В. Г. Лидину. С его именем связано многое в истории советского библиофильства.