Чтение онлайн

По-видимому, в связи с указанным выше общим отношением к библиофильским организациям в Москве и Ленинграде УБТ было закрыто.

Совсем немного сведений удалось нам собрать о Белорусском обществе библиофилов (Беларускае таварыства бібліафілаў — БТБ). Оно возникло в 1926 г. в Минске по инициативе этнографа Н. И. Касперовича; члена-корреспондента Института белорусской культуры, являвшегося предшественником белорусской Академии наук, искусствоведа проф. Н. Н. Щекатихина и художников А. Шлюбского и А. Н. Тычины. Председателем общества был избран проф. Н. Н. Щекатихин, Н. И. Касперович — секретарем БТБ, членами правления были литературовед и писатель В. Ф. Вольский, А. Н. Тычина и проф. Б. И. Эпимах-Шипилло, действительный член института белорусской культуры.

К сожалению, ни в недавно вышедшей книге о Н. Н. Щекатихине, ни в каких-либо других печатных источниках, ни через неоднократные обращения к оставшимся в живых участникам БТБ мы не нашли материалов о его деятельности.

Единственным следом существования БТБ является книга А. Шлюбского «Exlibris'ы А. Тычыны» (Минск, 1928), вышедшая тиражом в 200 экземпляров. В предисловии коротко говорится о дореволюционных и советских белорусских библиотеках и экслибрисах и затем прилагаются 16 книжных знаков, напечатанных с оригинальных досок, сообщаются основные сведения о владельцах экслибрисов, их профессии, профиле библиотеки, дается тематический анализ каждого знака. Книга издана очень опрятно и даже изящно.

БТБ прекратило существование, как и выше рассмотренные библиофильские объединения, в 1929 г.

Деятельность библиофильских организаций Москвы, Ленинграда, Казани, Киева и Минска, конечно, не исчерпывала всей библиофильской жизни страны в 20-е годы. Несомненно, в названных и не названных городах существовали библиофилы-одиночки, по разным причинам не входившие в состав РОДК, ЛОБ, УБТ и БТБ. Имена некоторых из них нам известны, — таковы, например, академики Н. П. Лихачев и В. Н. Перетц, профессора В. А. Десницкий, Н. К. Пиксанов, А. Г. Фомин, И. Н. Розанов и др., молодые тогда литературоведы — М. К. Азадовский, Б. М. Эйхенбаум, С. Д. Балухатый, В. М. Жирмунский, Б. В. Томашевский, Г. А. Гуковский и др., ряд писателей, среди которых особенно выделялся поэт Демьян Бедный. Впрочем, некоторые из них числились почетными или действительными членами РОДК и ЛОБ, — академик В. Н. Перетц даже был председателем УБТ, — но практически они либо совсем не участвовали в работе этих обществ, либо делали один-два доклада и больше на заседаниях уже не появлялись. Это не мешало им быть крупнейшими советскими библиофилами тех лет. В особенности это относится к Н. П. Лихачеву, В. А. Десницкому, Демьяну Бедному.

Собственно, библиофильские интересы Н. П. Лихачева сложились в 80-х — начале 90-х годов прошлого века, и говорить о нем как о библиофиле советского времени нет оснований, тем более, что подробно о нем рассказано в моей книге «Русские книголюбы». Там же я говорю и о другом замечательном библиофиле старшего поколения, акад. И. Ю. Крачковском.

Из двух же других библиофилов, названных выше, Демьян Бедный имеет больше оснований рассматриваться в данной главе «Истории советского библиофильства», так как его собирательская деятельность в основном приходится на 20-е годы; в 30-е он уже только продолжает пополнять свою библиотеку.

К сожалению, о Д. Бедном как книголюбе, кроме небольшой газетной заметки А. Книппера «Демьян Бедный — библиофил» и воспоминаний сына поэта, С. Придворова, в журнале «В мире книг» за 1963 г., «Непроходящая любовь к книгам», — нет ни одной специальной статьи (29). О библиотеке Д. Бедного и его любви к редким книгам говорят в своих воспоминаниях Н. П. Смирнов-Сокольский и Ф. Г. Шилов, а также литературоведы И. С. Эвентов в книге «Жизнь и творчество Демьяна Бедного» и А. Л. Дымшиц в книге «Звенья памяти», — и это, кажется, все, и этого, конечно, мало, чтобы получить ясное представление о библиотеке и ее создателе.

Лучше всего мы можем представить себе библиофила, когда знакомимся с его библиотекой непосредственно, при жизни ее владельца, когда она «живет», когда она «на ходу», когда ее создатель пользуется ею, дышит ею и когда в нее «вдохнут», если можно так сказать, его дух. Вот что писал о личных библиотеках один из выдающихся русских писателей конца XIX — первых десятилетий XX в. и на редкость глубокий знаток психологии книголюба В. Г. Короленко: «Можно, попав в тщательно подобранную библиотеку, составить представление об ее владельце. С полок на вас глядят не только корешки книг с именами авторов, — от этих коллекций веет на вас дух ее собирателя, его умственные наклонности, его симпатии, интеллектуальные интересы — нечто вроде аромата духовной личности, т. е. то самое, чем веет и от художественного творчества». «Теперь, — продолжает Короленко, — представьте себе, что эта библиотека не простая коллекция купленных книг, а плод упорного и разностороннего труда, изучения, часто борьбы. Что каждая книга в ней выбрана почему-нибудь из моря книг, каждая облюбована, изучена, проведена через многие и самые разносторонние препятствия. Что с ее судьбою связана часть жизни владельца нашей воображаемой библиотеки, а во всех книгах — уложилась вся жизнь от начала ее сознательно-деятельного периода и до могилы… Представьте себе все это, и вы легко согласитесь, что над такой библиотекой повеет совершенно определенно личность ее составителя» (75).

Как ни прав Короленко в своей красноречивой и тонкой характеристике «воображаемой библиотеки», но одно дело почувствовать библиофильскую индивидуальность той или иной личной библиотеки, и другое — изучить ее и изучить так, чтобы иметь представление о ней не как об индивидуальном явлении, а как о части истории того или иного национального библиофильства, т. е. части национальной культуры. В западноевропейских странах, в США и в дореволюционной России существовал обычай печатать каталоги собственных библиотек, сохранившийся на Западе и до сих пор. Ясно, что такие каталоги отчасти дают возможность познакомиться с «библиографическим портретом» библиотеки и ее владельца, но того «веющего духа», о котором с удивительной проницательностью писал В. Г. Короленко, никакие каталоги и самые блестящие предисловия к ним передать не могут. И все же наличие печатных или, — на худой конец, — рукописных каталогов личных библиотек лучше, чем отрывочные характеристики старых библиофилов или воспоминания книгопродавцев и антикваров, обеспечивает историку библиофильства возможность рассказать о том или ином книголюбе, о той или иной прославленной или пусть только известной библиотеке. Так, например, немецкий библиофил Г. А Э. Богенг в своем «Очерке специальных знаний для книгособирателей» (Берлин, 1909–1910) изложил историю мирового и особенно европейского библиофильства с древнейших времен и до начала XX в. в основном по печатным каталогам немецких, французских, английских, итальянских и даже русских личных библиотек.

Имея дело с историей советского библиофильства, мы лишены возможности пользоваться печатными каталогами личных библиотек. Лишь сейчас возникает у нас этот вид библиофильской литературы: первый такой каталог — «Русские поэты XX века» покойного А. К. Тарасенкова — вышел в 1966 г.; второй — «Моя библиотека» Н. П. Смирнова-Сокольского — вышел в 1969 г.; третий — каталог выставки из собрания ленинградского библиофила пианиста М. С. Лесмана — подготовлен к печати. Готовится к изданию каталог библиотеки И. Н. Розанова. Рукописных каталогов у нас тоже очень мало; обычно мы называем каталогами простые описи, чаще всего составляемые наследниками владельца библиотеки или каким-либо антикваром по их поручению, — для продажи или передачи в государственное книгохранилище. Такие перечни не отмечают, как правило, индивидуальных особенностей описываемых экземпляров, часто — «уникальных».

Говоря о библиотеке Демьяна Бедного, мы не располагаем ни личными впечатлениями и воспоминаниями о ней, ни печатным, ни рукописным каталогом. Мы пользовались устными сообщениями и печатными сведениями, — и, конечно, в таких случаях необходимо проявлять большую осторожность: слишком часто об этом пишут люди мало осведомленные и желающие приукрасить факты.

О библиотеке Демьяна Бедного ходили баснословные слухи. Говорили, что она насчитывала чуть ли сто тысяч томов и занимала будто бы всю квартиру поэта сначала в Кремле, затем на ул. Димитрова и целую дачу под Москвой. Однако в печати — и совсем незадолго до того, как библиотека была ликвидирована — указывалось, что в ней насчитывается 30 тыс. книг. Во всяком случае, она считалась и считается первой по величине и по своему подбору книг среди библиотек советских библиофилов за все время после 1917 г.

Из скупых фактических данных о собрании Д. Бедного все же можно заключить, что это была библиотека так называемого универсального характера и что она содержала много разделов — истории, философии, этнографии, мировой и русской литературы, русского фольклора и т. д. — и, кажется, в особенности много редких книг. Дошедшие до нас свидетельства — немногочисленные письма самого Д. Бедного, воспоминания о нем, указания книгопродавцев — свидетельствуют, что поэт основательно знал литературу «русских книжных редкостей» и стремился подобрать полный комплект их. Сын Д. Бедного, Свет Придворов писал: «У отца был острый „нюх“ на старую книгу и какое-то особое счастье нападать на нужное издание». К этим словам должно прибавить, что антиквары специально приберегали для Д. Бедного, как, впрочем, и для других щедрых покупателей, особенно «уникальные» раритеты, зная, что за ценой он не постоит. Нам передавали, что и П. П. Шибанов и директора «Международной книги», как, вероятно, и директора других антикварных магазинов, подбирали для поэта книги по его библиофильскому «профилю».

Свет Придворов, охарактеризовав в отрывке «У себя дома» строгий рабочий режим Д. Бедного, прибавляет: «Лишь иногда отец, нарушая распорядок дня, отправлялся раньше положенного времени в одну из букинистических лавок. Надо сказать, что для него книга являлась как бы живым существом» (136). В другом месте С. Придворов, повторив те же слова, прибавляет: «…к которому он относился с необычайной чуткостью и подчеркнутым вниманием. Запомнилось, как однажды, разглядывая повреждения корешка одной книги, он заметил: „эта книга истекает кровью, как лебедь, подбитый жестоким охотником“. И тут же позвонил переплетчику» (135).