Чтение онлайн

Советское влияние ускорило те социально-политические преобразования в восточноевропейских странах, начало которым было положено /289/ в момент освобождения от фашизма. Влияние же англо-американцев, утвердившееся на Западе Европы, имело противоположный результат: отсюда, как это уже отмечалось, вытекали и различия в проводимой бывшими созниками политике, а также в используемых ими инструментах осуществления своей политики[12]. В первые послевоенные годы коммунистические партии на Востоке, несмотря на поддержку СССР, не получили каких-либо значительных преимуществ по сравнению с теми, какими пользовались умеренные и консервативные силы в остальной части Европы, где утвердились англичане и американцы. Для укрепления своих позиций каждая из этих партий должна была мобилизовать всю свою способность к выработке политических инициатив, которые стали бы ответом на запросы новой действительности, отражали бы те глубокие процессы национального обновления, которые получили развитие во всех странах с момента окончания войны.

В рамках данной книги невозможно провести анализ не только всей послевоенной истории Восточной Европы, но даже той ее весьма существенной части, в какой пути развития этих стран переплетались с Советским Союзом. Тем не менее необходимо напомнить о некоторых значительных фактах. В рассматриваемых странах были проведены глубокие реформы, которые изменили все социальные структуры и политические институты. Многочисленные монархии, сохранившиеся как пережитки прошлого в Венгрии, Румынии, Болгарии, Югославии, Албании, были заменены республиканскими правительствами. Такое изменение в характере государственного строя отвечало духу эпохи, оно являлось частью программных требований всех наиболее радикальных демократических политических течений ряда стран. Последней перешла к республиканской форме правления Румыния, хотя там советское присутствие было наиболее ощутимым. (СССР как держава-победительница осуществил широкую военную оккупацию Румынии, а также получил от нее значительное возмещение за понесенный в ходе войны ущерб.) Широкой поддержкой пользовались и другие реформы, проведенные в первые послевоенные годы правительствами, созданными на базе народных и национальных фронтов, в которых коммунисты играли наиболее активную роль.

Были осуществлены преобразования по следующим трем основным направлениям: аграрные реформы, национализация крупной промышленности, введение планирования экономики. Характер и скорость реализации всех этих нововведений варьировались от страны к стране. Аграрная реформа наиболее широко проводилась в Венгрии и Польше, была осуществлена она и в Чехословакии, Югославии, Албании, Румынии, а также в ограниченном масштабе в Болгарии, где мелкая крестьянская собственность уже преобладала. Распределение земли было проведено на основе скорее политических, чем экономических соображений: маленькими участками земля была роздана множеству крестьянских семей, явно чтобы удовлетворить желание /290/ владеть землей как можно большего числа людей; возможность ведения на этих участках эффективного крепкого хозяйства во внимание не принималась[13]. В результате в Восточной Европе была уничтожена крупная земельная собственность и повсеместное распространение получило мелкое крестьянское хозяйство. Национализация промышленности и финансовых учреждений проводилась первопачально в странах, которые были союзниками СССР в войне, а в странах — бывших противниках значительно позже (за исключением Венгрии)[14]; она не затронула большое число мелких и средних частных предприятий и в то же время дала государству возможность контролировать экономическую жизнь. Что касается идеи планирования, то она была широко распространена среди экономистов Восточной Европы и «не только среди левых кругов»[15], что имело также определенные последствия: введение планирования вовсе не обязательно исходило прямо из Москвы, хотя сама эта идея развилась не без влияния опыта СССР на экономическую мысль послевоенной эпохи. В большей части стран исходным пунктом планирования были краткосрочные планы (на 2–3 года), направленные на восстановление народного хозяйства; исключение составляла только Югославия, где составлялись гораздо более амбициозные планы.

На всех этих реформах, особенно в первый период их реализации, лежал сильный отпечаток национальной специфики; они отражали также демократические и социалистические тенденции. Только небольшая часть той земли, которую распределяли между крестьянами в Чехословакии и Польше, была отобрана у крупных собственников; все остальные земельные угодья приходились на территории, отторгнутые у немцев (в одном случае в Судетах, в другом — в Пруссии и на западных землях Польши). В Югославии национализация была осуществлена в основном путем конфискации имущества бывших оккупантов и коллаборационистов. В Польше и Чехословакии этот процесс также начинался с аналогичных мероприятий. Он приобрел более широкие масштабы лишь позднее: в Польше это произошло прежде всего под влиянием объективно существовавшего положения вещей — большая часть предприятий была покинута или потеряна бывшими владельцами еще во время войны, будь то собственники-немцы или лица других национальностей; в Чехословакии экспроприация проводилась уже в ходе непосредственной острой борьбы за социалистическое преобразование общества[16]. Национальные или даже откровенно националистические акценты, явно антинемецкие, были характерны для политики новых правительств и часто составляли основные движущие мотивы их действий. Эти черты особенно ясно проявились в тех странах, которые пережили гитлеровское вторжение. «Польша навсегда вернулась на древние земли Пястов[i]», — заявлял польский политический деятель Гомулка в ответ /291/ на протесты в Германии и в Соединенных Штатах против новой границы по рекам Одер–Нейсе; он без колебаний вступал в спор по этому поводу также и с немецкими коммунистами[17].

Несмотря на общий для всех стран фактор советского влияния, в политической ситуации каждой из них сохранялись специфические особенности. Внутри национальных границ отдельных стран происходили резкие столкновения различных политических сил, что было характерной чертой переживаемого переходного периода; но и эта общая тенденция проявлялась далеко не одинаково. Различались прежде всего внешние формы этих столкновений. Они носили типично парламентарный характер в Чехословакии и Венгрии, где прошли законные выборы (коммунисты получили 38% голосов в первой стране и 17% голосов во второй). В Польше они вылились в настоящую гражданскую войну, в которой за первые два послевоенных года только среди сторонников правительства погибло 15 тыс. человек[18]. В Румынии и Болгарии борьба велась традиционными «балканскими» методами: в качестве основных рычагов управления государством без всяких предрассудков использовались не избирательные урны, а вооруженные силы, направляемые против политических противников. Уже эти резкие различия не позволяют рассматривать Восточную Европу как нечто однородное или тем более нечто совершенно отдельное от всего остального континента: между послевоенной Чехословакией и Францией было гораздо больше общего, чем между Чехословакией и Югославией или Болгарией.

Разумеется, нельзя пренебрегать такими общими для всей этой группы стран явлениями, как советская гегемония и проникновение. Коммунисты повсюду (даже в Финляндии) находились в составе правительств, занимая гам весьма влиятельные позиции, но, за исключением Югославии и Албании, они получили доступ к власти в составе широкой коалиции политических сил. Коммунисты во всех странах в период непосредственно после окончания войны имели наиболее конкретную и динамичную программу, способную получить самую широкую поддержку[19]. Даже там, где они явно находились в меньшинстве, как, например, в Польше, им удавалось играть роль движущей силы тех коллективных действий, которых оказалось достаточно для того, чтобы нейтрализовать, если не полностью подавить, враждебные политические силы[20]. Результаты были просто отличными. Преодолевая тысячи трудностей, восстановление экономики взяло хороший старт: инфляция была побеждена; заводы начали работать; уровень жизни приближался к довоенным стандартам, при этом обеспечивалась большая социальная справедливость. Один историк, относящийся весьма критически к общему направлению эволюции этих стран, характеризовал период первых послевоенных лет как время достойной всяческой похвалы «национальной работы», «общего возрождения, которое шло в направлении прогресса, указанном самой жизнью». Так же вспоминала всегда об этих годах и большая часть активных участников событий[21]. /292/

Преобразования, которые происходили на Востоке Европы, отличались от того, что было сделано в Советской России в результате революции. Даже экономика организована была на смешанной основе и представляла собой нечто совершенно невиданное (аналогии, которые проводятся с периодом нэпа в России, весьма поверхностны). Смущение и беспокойство испытывали не только сторонние наблюдатели; у самих творцов событий осознание новизны проводимого эксперимента вызывало сложные чувства. Все ведущие представители компартий — поляк Гомулка, чех Готвальд, венгр Ракоши, болгарин Димитров —говорили в своих выступлениях о «новом пути», «национальном пути» к социализму; время от времени указывалось, что это путь специфически польский, чехословацкий, венгерский и т. д. Те же самые выражения использовались коммунистами в Италии, Франции, Германии[22]. Говорилось о «другом пути», что в сложившихся обстоятельствах означало, и часто это ясно давали понять, выбор дороги, отличающейся от той, какой шел СССР. Димитров, лидер распущенного Интернационала, которого Сталин задержал в Москве более чем на год после освобождения Болгарии, провозгласил, что в новых исторических условиях более не нужна «диктатура пролетариата». Гомулка даже отрицал пригодность системы Советов как «формы осуществления власти»[23]. Эти утверждения не сопровождались анализом первоначального содержания этих понятий, какое они имели в ленинской терминологии и в первый период большевистской революции, в ходе которой они и родились. Имелась в виду не столько ревизия теоретических положений, сколько отказ или существенные коррективы конкретного исторического содержания этих понятий, какое они приобрели в условиях сталинского Советского Союза. Это было отражением тех новых черт, которые многие коммунистические партии приобрели в ходе антифашистской борьбы и которые находили выражение во многих формах. Но наряду с признаками нового в каждой из партий имелись проявления непонимания ситуации и скептицизма, склонность сводить все к тактическим маневрам; эти ограниченные толкования событий подвергались критике, с ними велась борьба[24].

В первый момент со стороны СССР не последовало открытых возражений. Сама синхронность отмеченных выступлений показывает, что их в большей или меньшей степени одобряли советские руководители и сам Сталин. В отдельных случаях — чехословацком, немецком, венгерском, — как выяснялось, были проведены специальные консультации с Москвой[25]. Даже советская печать поместила некоторые новаторские высказывания руководителей коммунистических партий Восточной Европы (например, выступление Димитрова). В отличие от Соединенных Штатов СССР сражался во второй мировой войне и вел борьбу в послевоенном мире не ради утверждения своих универсальных ценностей и концепций, но во имя более общих /293/ идеалов демократической идеологии, которые были едиными для всей антифашистской коалиции. Сталин лелеял мечту, которую, казалось, разделяли с ним последователи левых сил в Западной Европе, о том, что социализм утвердится и в тех странах, куда не дошли советские войска, пусть даже в форме, неизбежно отличной от советской; он выражал эту мысль в частной беседе с английскими лейбористами, успех которых на послевоенных выборах произвел на Сталина сильное впечатление[26]. Но у него были по этому поводу и большие сомнения, даже замешательство. В одном из разговоров с англичанином Ласки Сталин объяснял, что у него с Молотовым существуют по этому поводу расхождения — последний более пессимистически смотрит на перспективы развития событий в Западной Европе[27]. Приведенный рассказ интересен не столько как свидетельство возможных разногласий между двумя советскими ответственными деятелями (Молотов мог иметь свое мнение, но не был вправе реально противопоставить его мнению Сталина), сколько в качестве показателя того, что глубокая неуверенность существовала тогда в самых верхних эшелонах советского руководства, начиная с самого Сталина, в отношении перспектив социализма в Европе.

Мы видим также и другие симптомы этой неуверенности. Хотя проблемы эти имели колоссальное значение для всего коммунистического движения, однако ни Сталин, ни какой-либо другой советский руководитель никогда не останавливались в публичных выступлениях на характеристике природы новых государств, которые переживали период становления в странах Восточной Европы, и не анализировали возможность достижения социализма различными путями.

Значительное внимание, однако, в Москве уделяли этим вопросам некоторые ученые, чьи труды не могли быть неизвестны руководителям страны. В их работах подчеркивалась принципиальная новизна восточноевропейского опыта; они проводили различие между теми явлениями, которые были характерны для этих стран, и общим процессом широкого распространения государственного капитализма в послевоенном мире, хотя указывалось и на связь между этими феноменами (национализированные предприятия в Восточной Европе были в первый момент определены как «государственно-капиталистические»[28]).

Экономист Варга был первым, кто еще в 1946 г. начал называть «демократиями нового типа» такие страны, как Польша, Болгария, Югославия, Чехословакия[29]. Кроме того, он определял в своих работах их становление как «неизвестный до этого в истории человечества путь развития», как нечто такое, «чего ни Ленин, ни Маркс не предвидели». Он исключал их трактовку как «диктатуру пролетариата»: вместо того чтобы быть уничтоженным, старое государство подвергается перестройке, сохраняя «внешне форму парламентской демократии». Варга подчеркнул смешанный характер их экономики. Все же определенное замешательство и неуверенность проявлялись /294/ и его исследованиях, в частности в тех недоговоренностях и неопределенности, которые возникали всегда, когда речь шла об отличиях этих государств от советского режима: например, о положении коммунистических партий, которые в «новых демократиях» не обладали монополией на власть, как это было в СССР. Варга долго колебался, прежде чем употребил термин «народная демократия», поскольку этот термин как бы допускал, что демократия, которая была названа «советской», не была народной[30].

Против новых тенденций в коммунистическом движении раздавались и резкие возражения, но исходили они в то время не столько из Москвы, сколько из Белграда. Югославские коммунисты гордились своим успехом, достигнутым в основном их собственными силами; они не могли не замечать и не учитывать специфики своего революционного опыта, тем не менее они не акцентировали на ней внимания: югославские коммунисты с гордостью отмечали все, что сближало их собственную победоносную борьбу с русской революцией. Одними из первых они определили сущность своего государства как «народную демократию», но, не колеблясь, расценивали эту формулу в качестве простого варианта «диктатуры пролетариата» или же «советской демократии». Их народно-освободительные комитеты были похожи на Советы, Народный фронт был не коалицией различных партий, а массовой организацией, чья программа не отличалась от программы коммунистов[31]. Конституция, принятая в 1946 г., явно была вдохновлена советской конституцией 1936 г., в особенности в части решения национального вопроса путем создания федеративной системы[32]. Их первый экономический план был составлен в форме пятилетнего плана индустриализации и развития, который впоследствии был оценен в Советском Союзе как «утопия», но он был так похож на советскую первую пятилетку[33]. Уже в конце войны югославский деятель Джилас говорил Сталину, что правительство его страны является «в полном смысле слова советским по своему типу»; Сталин более сдержанно определил югославский путь как «путь посередине между Францией де Голля и Советским Союзом»[34].